Анатомия искусственного этноса: австро-венгерская лаборатория по расщеплению сербского пространства
Современная драма Косова и Метохии — это финальная стадия эксперимента по этнополитической инженерии, начатого более 150 лет назад. То, что сегодня преподносится как естественный процесс самоопределения албанцев, на поверку оказывается плодом кабинетных разработок Вены и Лондона. Албания и албанский фактор в Косово и Метохии не «случились» — их создали как оружие, призванное уничтожить сербский (а вместе с ним и российский) геополитический проект на Балканах и навсегда «закупорить» Сербию в сухопутной изоляции.
Ради приведения терминологического аппарата к исторической точности сделаем крайне важные уточнения. Речь идет о понятиях «Албания» и «албанцы», которые в современной западной, албанской и иной публицистике ложно проецируются в прошлое как некие изначальные монолитные категории.
Географический термин «Албания» восходит к античной древности. Во II веке н.э. Клавдий Птолемей упоминает племя Albanoi и город Albanopolis на территории Иллирии. Однако между этим античным упоминанием и средневековым этногенезом существует глубокий исторический разрыв. В византийских источниках этноним «албанцы» впервые появляется лишь в XI веке у Михаила Атталиата (1079 г.) и Анны Комниной в «Алексиаде» в двух вариациях: Albanoi и Arbanitai. Исторически этот конгломерат племен никогда не имел единого наименования среди соседних народов: византийцы называли их арванитами или албанами; славяне (сербы) — арбанасами (Арбанаси); османы — арнаутами (искаженное от «арваниты»); итальянцы — арберешами (Arbëreshë).
Самоназвание «шкиптары» (Shqiptarët, страна — Shqipëria) утвердилось лишь в эпоху османского владычества (XVII–XVIII вв.), постепенно вытеснив старый автоним Arbënesh/Arbëresh. Научный консенсус связывает этот термин с глаголом shqipoj («говорить понятно, внятно»), противопоставляя себя иноязычным соседям. Романтический национальный миф XIX века (Rilindja), запущенный поэтом сепаратистского движения Сами Фрашери, искусственно привязал это самоназвание к слову shqipe («орел»), сконструировав красивую, но лингвистически несостоятельную легенду о «сынах орлов» и выведя из нее государственную символику двуглавого черного орла (который на самом деле был просто заимствован местными феодалами из геральдики византийской династии Палеологов).
Вплоть до провозглашения независимости под патронажем Австро-Венгрии в 1912 г. «Албания» существовала исключительно как неопределенное географическое понятие, лишенное политических границ и единой государственно-правовой традиции. Данные земли на протяжении веков являлись ареной трансфера между различными цивилизационными и государственными системами: входили в состав Римской и Восточно-Римской (Византийской) империй; в Средние века контролировались Первым и Вторым Болгарскими царствами; в XIV веке полностью вошли в состав Сербского царства Стефана Душана (который официально именовался «Царем сербов и греков, болгар и арбанасов»); после распада державы Душана контролировались конгломератом мелких полунезависимых сербско-греко-албанских феодальных владений (Балшичи, Топия, Музаки). Затем последовал кратковременный период венецианского протектората («Венецианская Албания») и, наконец, более чем 400-летнее османское владычество, в рамках которого территории были административно распылены по четырем разрозненным вилайетам (Скадарскому, Янинскому, Косовскому и Битольскому).
Албанский этнос изначально формировался как глубоко фрагментированное сообщество, разделенное по двум фундаментальным линиям.
Лингвистической. Албанцы были разделены на две обособленные субэтнические группы: геги (на севере) и тоски (на юге), границей служила река Шкумбини, исторически имели разные социальные структуры, менталитет и диалекты, взаимопонимание между которыми было минимальным. Геги — это суровое, клановое, горское общество, жившее по законам кровной мести и устного кодекса «Канун Леки Дукаджини». Тоски — более урбанизированное, подвергшееся сильному византийскому и греческому влиянию сообщество.
Религиозной. В отличие от сербов, поляков или греков, у которых вера являлась главным маркером национальной идентичности, албанцы оказались разделены между тремя враждующими конфессиями — мусульманами (около 70%), православными и католиками. Религиозный раскол был настолько глубок, что католики Севера и православные Юга культурно и политически тяготели к разным внешним центрам силы (Ватикану и Австрии; Греции и России соответственно), не ощущая никакого национального единства.
Главный национальный герой современного албанского пантеона — Георгий Кастриоти (Скандербег, 1405–1468 гг.) — являет собой классический пример «перехвата» чужого исторического наследия. Личность Скандербега принадлежит православному византийско-славянскому миру, а не исламизированному албанскому этносу позднейших веков. Мать Скандербега, Воислава (Војислава), была сербской дворянкой, дочерью влиятельного сербского феодала из Полога (Македония). Семья Кастриоти имела теснейшие духовные и династические связи с сербским православным монастырем Хиландар на Святой Горе Афон. Отец Скандербега, Иван (Йован) Кастриоти, приобрел у Хиландара право на вечное поминовение (адельфат) для себя и своих сыновей. На территории Хиландара до сих пор высится так называемая «Арбанашская башня» (Арбанашки пирг), построенная на средства семьи Кастриоти. Сам Иван Кастриоти принял на Афоне монашеский постриг под именем Иоаким и похоронен в Хиландаре. Брат Скандербега, Репош, также похоронен в монастырском соборе Хиландара под сербской надгробной плитой. Сам Георгий Кастриоти в течение жизни многократно менял конфессию из политических соображений (был крещен в православии, обращен в ислам в заложниках у султана, затем принял католицизм для получения помощи от Рима и Венеции в борьбе с турками). Его освободительная борьба велась под христианскими знаменами, а его личная армия состояла из сербов, греков и албанцев-христиан. Ирония истории заключается в том, что после смерти Скандербега подавляющая часть албанцев приняла ислам и веками выступала главной карательной силой Османской империи в подавлении христианских (преимущественно сербских) восстаний.
В системной канонизации фигуры Скандербега огромную роль сыграл издававшийся в Брюсселе журнал «Albania», выходивший на французском и албанском языках (сначала он издавался в Брюсселе (с 1897 по 1902 год), затем переехал в Лондон (с 1903 по 1909 год). Данное периодическое издание, которое напрямую финансировалось из средств министерства иностранных дел на Балльхаусплац, преследовало две цели: информирование европейской общественности об албанском вопросе и моделирование албанского национального движения. Круг авторов журнала был частично албанским, частично иностранным. Однако ни тогда, ни вплоть до недавнего времени общественности не было известно, что авторов под конкретную целевую аудиторию определял лично австро-венгерский дипломат и ведущий специалист по албанскому вопросу Теодор Иппен, а готовые статьи рецензировал историк и секретарь Венского императорского архива Лайош Таллоц. Фактическая редактура осуществлялась в Вене, окончательную версию текстов утверждал лично референт по албанским делам на Балльхаусплац — Юлиус Фрайхерр Цвидинек фон Зюденхорст[1]. Брюссельским выпуском номинально руководил албанский интеллектуал Фаик Коница. Так фигура православного воина Георгия Кастриоти была насильственно вырвана из византийско-славянского контекста и «перепрошита» под нужды нового албанского национального мифа.
Отсутствие естественного базиса для формирования нации наглядно проявилось в лингвистическом вопросе. Албанский литературный язык не развился органически. После того, как на Битольском конгрессе 1908 г. под кураторством австрийского консула Августа Крала (о нем речь ниже) была введена единая латинская графика, язык оставался разделенным на две диалектные нормы. Окончательная унификация произошла лишь во второй половине XX в. директивным путем. На Конгрессе албанской орфографии в Тиране в ноябре 1972 г. под личным давлением коммунистического диктатора Энвера Ходжи был принят единый стандарт литературного языка, за основу был насильственно взят тоскский (южный) диалект, поскольку сам Ходжа и ключевые фигуры партийной номенклатуры были южанами-тосками. Этот стандарт был окончательно закреплен на государственном и конституционном уровне лишь в середине 1970-х годов (около 1976 г.), что привело к искусственному ущемлению и фактической маргинализации северного (гегского) диалекта, на котором говорило большинство населения Косова и Метохии. Подчеркнем: современному албанскому языку — не более 50 лет, соответственно, исходя из базового постулата, что главным маркером этничности является язык, говорить о существовании «древней албанской нации» совершенно антинаучно. Исторический и социолингвистический анализ доказывает: категории «Албания» и «албанцы» в их современном политическом значении являются продуктом искусственной «внешней сборки» и этнополитической инженерии конца XIX — XX веков.
После поражения России в Крымской войне (1853–1856 гг.) на Балканах установилось относительное равновесие, «нарушаемое» с точки зрения западных центров силы того времени, лишь «возмутительницей спокойствия» – Сербией, в результате Великой сербской революции 1804-1833 гг. силой духа и оружия завоевавшей фактическую (по Аккерманской конвенции 1826 г.) и утвержденную на Берлинском конгрессе (1878 г.), формальную независимость от Оттоманской империи. Более того, Княжество Сербия стала привлекательным центром объединения для остальных югославянских народов, остававшихся под властью как Порты, так и Венского двора. Сербский Пьемонт стал мощным раздражителем, меняющим стратегические проекты развития соседних и отдаленных великих держав.
После поражения Австрийской империи в войне с Францией и Пьемонтом – Вторая война за независимость Италии 1859 г., в ходе которой Габсбурги после битвы при Сольферино потеряли Ломбардию, а Наполеон III и Камилло Бенсо ди Кавур фактически выдавили Империю из итальянского пространства и с Пруссией – 1866 г., когда после поражения при Садовой Австрия была исключена из Германского союза, а Бисмарк де-факто объединил германские земли под прусским началом, Австрия потеряла свои «исторические» сферы влияния — Италию и Германию и оказалась в геополитическом тупике. На западе взрывным темпом развивалась мощная Германская империя, на юго-западе укреплялась единая Италия. Единственный естественный путь из Центральной Европы к теплым морям (Эгейскому морю) проходил по руслам двух рек: Мораве (течет на север и впадает в Дунай) и Вардару (течет на юг и впадает в Эгейское море у Салоник). Для Вены контроль над Моравско-Вардарской долиной был вопросом экзистенциальной значимости, поскольку это был путь к Суэцкому каналу и рынкам Ближнего Востока и Азии. Салоники должны были стать «австрийским Суэцем» на юге. Но прямо посередине Моравско-Вардарского коридора встала экспонентно развивающаяся суверенная Сербия, не столько реальные планы которой, сколько чаяния находящихся под иностранной властью югославянских народов, тяготеющих к Сербии, особенно возможное объединение Черногории с Сербией и получение Белградом выхода к Адриатике, означали бы утрату Балкан для Австро-Венгрии навсегда. Самой Монархии угрожал распад под давлением славянского центробежного взрыва.
После открытия Суэцкого канала (1869 г.) новым активным и крайне агрессивным фактором в балканских делах стала Великобритания, контролировавшая Ионическое море и Средиземноморье.
Еще одним противовесом для Вены и поддерживающих ее Германии и Лондона являлась Италия, заинтересованная в контроле над Адриатико-Ионическим регионом.
Все это вступало в прямое противоречие со стратегическим стремлением Российской империи получить выход к теплым морям Средиземноморского региона.
Во второй половине 1870-х гг. ключевым событием, ставшим прологом к русско-турецкой войне 1877-1878 гг. и завершающей фазе решения Восточного вопроса стало восстание в Боснии и Герцеговине 1875–1878 гг. Оно было начато католиками Герцеговины, на своей первой фазе плотно контролировалось австрийскими агентами и католическим духовенством (Австрия обладала правом покровительства над католиками БиГ). Однако вскоре вспыхнули сербские центры сопротивления, охватившие практически всю Боснию и Герцеговину. Они превратились в самостоятельное национальное движение сербского народа — по сути, в национальную революцию. Для Вены сигналом, включившим все тревожные системы, стало провозглашение повстанцами присоединения Боснии и Герцеговины к Сербии, помешать которому Вена намеревалась любыми средствами. Уже в сентябре 1875 г. европейские газеты извещали об австро-венгерской оккупации БиГ как единственном средстве разрешения кризиса. При этом хорваты-католики в стратегических расчетах служили «расходным материалом»: вместо ожидаемой помощи единоверцам Австро-Венгрия предприняла переговоры с Ватиканом с целью оказания влияния на самый влиятельный орден Римско-католической церкви в Боснии — францисканцев, чтобы те перенаправили восставших католиков против сербов (австро-венгерский консул Йозеф Валхарт в июле 1876 г. с этой целью посетил влиятельных фратаров Боснии, однако эта миссия осталась невыполненной)[2]. При этом опасения западных держав были связаны отнюдь не с судьбой славян, расправа с которыми со стороны Порты следовала жесточайшим образом, и не с региональными противоречиями, а с Россией — они панически боялись, что Санкт-Петербург поддержит сербский корпус на Балканах и посодействует объединению славян под эгидой Сербии. По Райхштадтскому соглашению от 8 июля 1876 г. Австро-Венгрия добилась от России обязательства не поддерживать создание единого сербского государства на южных границах монархии[3]. Казалось бы, сербский и российский факторы «пассивизированы», по крайней мере, на время.
Однако стихийная логика национально-освободительного взрыва на Балканах быстро сломала рамки кабинетной дипломатии великих держав. В апреле 1876 г. началось восстание болгар, но оно было подавлено жесточайшим образом: турки сожгли 80 селений и разорили более 200 населенных пунктов[4]. Основную массу болгарских беженцев приняли Румыния, Сербия и Черногория.
В России же фактология предвоенного периода (1875–1876 гг.) обнаруживает настораживающий феномен – взаимоисключающие векторы действий во внешней политике. Славянские комитеты фактически приватизировали балканское направление, ведя «собственную войну», в то время как царь и МИД пытались «обуздать» их, играя в «европейский легализм». Так 12 октября 1875 г. на заседании С.-Петербургского отделения славянского комитета было принято постановление «обратиться ко всем земствам империи с воззванием подать помощь борющимся за независимость». Царь же приказал властям принять меры «к обузданию незаконных и неуместных действий комитета», имея в виду его призыв собирать средства для «борющихся за независимость», ибо правительство не желало демонстрировать свою поддержку повстанцам. Общественные структуры (прежде всего Московский и Петербургский славянские комитеты) проигнорировали прямые запреты правительства. Руководствуясь благородным славянофильским порывом, они фактически создали параллельное «министерство обороны». Комитеты покупали оружие и отправляли его повстанцам, а также предоставляли финансовую, медицинскую и гуманитарную помощь. Собранные средства распределялись через консульства, а также агентами славянских комитетов. Всего в Сербию из России было направлено 115 врачей, 78 фельдшеров, 118 сестер милосердия, 41 студент Медико-хирургической академии. На оказание медицинской помощи Сербии и Черногории за 1875–1878 гг. в России было собрано около 700 тыс. руб., с началом русско-турецкой войны патриотический подъем в России достиг своего пика, охватив все слои русского общества, и на нужды армии было собрано 14 млн руб.[5] Славянофилы были недовольны политикой правительства. Князь В.А. Черкасский (славянофил, видный общественный и государственный деятель, именно его проект лег в основу первой болгарской конституции 1879 г. – Тырновской Конституции) в письме к И.С. Аксакову от 8 июля 1876 г. характеризовал ее как «безмозглую, безумную, бессердечную». «Мы вновь заварив кашу под руководством наших берлинских и венских Мефистофелей, опять предадим славян в самую критическую минуту и сумеем не оставить им другого исхода, как разве лишь кинуться в объятия Англии. Как это сделали мы уже по отношению к грекам»[6]. Славянофилы не только собирали помощь для беженцев и повстанцев, но и организовали добровольческое движение. Оно возникло стихийно, значительное число тех, кто хотел идти на борьбу с Османской империей, составляли офицеры из дворянских кругов, но было много и представителей других сословий. Об этом так вспоминал стоявший во главе Московского славянского комитета И.С. Аксаков: «Я начал вербовку без всякого дозволения правительства. Общество просто завоевало себе это право»[7].
С точки зрения теории государственного управления, ситуация, при которой частные общественные организации осуществляют закупку оружия, отправку военных добровольцев и финансирование повстанческих движений на территории других государств вопреки воле собственного монарха, означает утрату государством монополии на внешнюю политику. При этом наблюдался институциональный парадокс: собранные обществом колоссальные по тем временам средства и огромный военный и медицинский кадровый ресурс распределялись через… официальные консульства Российской империи. То есть государственные чиновники на местах (в Сербии и Болгарии) де-факто выступали агентами Славянских комитетов, реализуя повестку, прямо противоположную официальным заявлениям императора. Сами Славянские комитеты и добровольцы пребывали в иллюзии, что правительство ведет «тонкую двойную игру» — официально открещиваясь от повстанцев, но тайно одобряя их поддержку для давления на Порту. В реальности же это было скорее не «тонкой игрой», а отсутствием координации и слабостью государственной власти, неспособной согласовать государственный вектор с общественным духом и энергией.
Когда Австро-Венгрия или Великобритания вели «гибридные операции» на Балканах, они, в отличие от российского общества, не действовали в интересах справедливости и правды, но при этом действовали как единое целое. Их тайные агенты, религиозные ордена, пресса и финансовые институты подчинялись единому плану, утвержденному в Вене или Лондоне, каждый шаг координировался разведкой и МИДом, финансирование шло через системные государственные и банковские каналы. Российская империя действовала как раскоординированный организм. Общество по организации многократно превосходило власть: в порыве искреннего христианского сострадания отправляло врачей, деньги, оружие и добровольцев, совершая акты подлинного героизма. Но эти жертвы не были капитализированы государством, поскольку внешнеполитическое ведомство России рассматривало эти действия как «досадное препятствие» для кабинетной дипломатии и с пренебрежительной легкостью «сдавало» плоды народных побед за столом переговоров (как это произошло при подписании Райхштадтского соглашения и на Берлинском конгрессе). Таким образом, «победа» общества над правительством, о которой с гордостью писал И.С. Аксаков, на деле обернулась стратегической катастрофой. Героизм врачей, сестер милосердия и добровольцев был поистине великим, но государство не смогло превратить его в геополитическое преимущество, потому что стыдилось собственной общественности и пыталось угодить Вене и Лондону. Россия вступила в войну 1877–1878 гг. с хаотичным концептуальным шаблоном, что предопределило ее дипломатическое поражение перед лицом системно мыслящего Запада.
Оказавшись под мощнейшим давлением собственной общественности, требовавшей немедленного спасения восставших, Сербия летом 1876 г. вступила в войну против Турции, однако потерпела поражение и была вынуждена пойти на перемирие. Собравшись с силами, в 1877 г. Сербия вновь вступила в войну против Порты, и на этот раз ее армия освободила Ниш, Пирот, Лесковац, Вранье и вышла к Косово и Метохии. Вступившая в военные действия против Турции Россия, одержав ряд блистательных побед, победила в войне 1877–1878 гг. и продиктовала Турции условия мирного договора, подписанного 3 марта 1878 г. в Сан-Стефано.
Сан-Стефанский мир радикально перекроил границы: как главный российский форпост создавалась единая Великая Болгария.
Здесь необходимо сделать ряд важных отступлений.
Запад — Вена, Лондон, иезуиты, англосаксонские мозговые центры — играет в геополитические шахматы на столетия вперед. Они не «реагируют» на вызовы, они формулируют свои интересы и создают новую реальность, проектируя нации, конструируя языки, создавая фальшивую историю, открывая институты, школы, типографии и — главное — «заливая» все свои проекты колоссальными системными бюджетами.
Фигура Беньямина фон Каллаи (Benjamin von Kállay, 1839–1903 гг.) является эталонным примером этой этнополитической инженерии.
Это выдающийся австро-венгерский дипломат, государственный деятель, историк-ориенталист и генеральный куратор балканской политики Габсбургов. В течение 21 года (с 1882 по 1903 гг.) он занимал пост Имперского министра финансов и фактически являлся абсолютным диктатором (губернатором) оккупированной Империей после Берлинскогог конгресса Боснии и Герцеговины. Каллаи вошел в историю как величайший архитектор искусственной идентичности, создавший законченную методологию этнополитической инженерии, которую Запад триумфально применяет по сей день.
Прибыв в Боснию, Каллаи столкнулся с опасной для Вены реальностью: православное большинство края (сербы) и католическое меньшинство (хорваты) имели мощные центры притяжения за пределами империи. Сербы БиГ отчетливо стремились к воссоединению с независимой Сербией. Каллаи понял: победить сербский Пьемонт силой оружия в долгосрочной перспективе невозможно — нужно взломать и переформатировать сам код идентичности населения. Он запустил проект создания синтетической «боснийской нации» (Bošnjaštvo). Во-первых, Каллаи взял курс на стирание национальных различий между сербами-православными, хорватами-католиками и местными славянами-мусульманами, объединив их под вывеской единого «боснийского народа». В 1890 г. под его личным кураторством была издана искусственно нормализованная «Грамматика боснийского языка» («Gramatika bosanskog jezika»). Сербский язык на этой территории был официально переименован в «боснийский» (земельный – на германский лад). Каллаи лично утвердил «боснийский» флаг и герб, взяв за основу геральдику сербского средневекового феодального рода Котроманичей (подвергнув ее нужной Вене интерпретации). Далее он развернул колоссальную институциональную сеть, финансируемую Балльхаусплац и венскими банками: открыты сотни государственных школ с новыми, отцензурированными учебниками истории, напечатанными в Вене. Создан Земельный музей в Сараево (Zemaljski muzej) — гигантский научный центр, единственной задачей которого было «научно» доказать автохтонность и обособленность «боснийской культуры» от сербской. Введена жесточайшая цензура: в БиГ было запрещено ввозить любые книги и газеты из Белграда. Сербская кириллица выдавливалась из государственного обихода. Высшей точкой цинизма Габсбургской политики стал личный конфликт Каллаи-политика и Каллаи-ученого. В молодости, будучи дипломатом в Белграде, Каллаи искренне увлекся сербской историей и в 1877 г. написал фундаментальный труд «История сербов» («Geschichte der Serben»), в котором научно доказал историческое, этнокультурное и языковое единство православного и мусульманского населения Боснии с сербским народом. Став диктатором Боснии в 1882 году, Каллаи… официально запретил свою собственную книгу (!). Или, как гласит официальная версия, «чрезмерно усердные чиновники его администрации», что весьма сомнительно, поскольку вряд ли какой бы то ни было чиновник осмелился на подобный шаг самостоятельно. Ввоз собственной «Истории сербов» Каллаи в Боснию стал караться тюремным заключением. Так политическая целесообразность Вены легко растоптала научную истину автора.
Опыт Каллаи выявляет глубочайшую цивилизационную пропасть между подходами к геополитике. Западные центры силы (будь то иезуитские ордена, австрийские канцелярии XIX века или глобалистские структуры Давоса сегодня) работают по принципу системного опережающего проектирования, выявляя потенциальные точки уязвимости соперника за 50–100 лет до начала активных действий и создают долгосрочные институты: университеты, научные школы, издательства, картографические общества; готовят кадры (агентов влияния) посредством селекции среди местных элит, предоставляя им образование и статус; «заливают» проекты неисчерпаемыми системными бюджетами, понимая, что инвестиции в «смыслы» окупаются стократно в виде захваченных территорий без единого выстрела.
В настоящее время на Балканах реализуется глобалистский (давосский) сценарий, поскольку Давос работает по тем самым лекалам Каллаи, а в Белграде и Москве до сих пор не создано ни одного единого концептуального центра, способного играть в эту шахматную партию на равных. Чтобы это было возможным, для выработки суверенной и адекватной стратегии на балканском направлении не только дипломатия, но и современная российская наука нуждается в глубокой гносеологической рефлексии. Нынешняя параличная фаза экспертно-аналитического сопровождения балканской политики является прямым следствием застарелого методологического кризиса отечественной славистики. На протяжении более чем полутора веков — от позднего имперского периода через советскую эпоху к постсоветскому транзиту — отечественная академическая школа раз за разом демонстрировала концептуальную слепоту, оказываясь неспособной не только прогнозировать, но и адекватно верифицировать экзистенциальные цивилизационные вызовы на южнославянском пространстве.
В частности, советская славистическая и балканистическая школа на протяжении десятилетий находилась в заложниках у жесткой идеологической конъюнктуры, требовавшей «подгонки» исторических процессов под марксистско-ленинскую схему. Колоссальные интеллектуальные и институциональные ресурсы тратились на выявление «рабочего движения», «социалистических кружков» и «пролетарской солидарности» в патриархальных, глубоко консервативных аграрных обществах Балкан конца XIX — начала XX века, где данные феномены отсутствовали либо носили маргинальный характер. Такой социологический редукционизм привел к игнорированию других, ключевых, факторов балканского бытия: реальная динамика балканских обществ определялась глубинными тектоническими процессами религиозной идентичности, исторической памяти и этнополитического проектирования, которые практически полностью выпали из поля зрения академического анализа.
Одним из наиболее критических провалов отечественной славистики является фактическое исключение Римско-католической церкви (РКЦ) и ее специализированных орденов (прежде всего, иезуитов и францисканцев) из числа самостоятельных геополитических и этноинженерных субъектов на Балканах. В рамках доминировавших подходов Ватикан рассматривался либо как сугубо конфессиональный институт, либо как пассивный инструмент в руках светских империй (Австро-Венгрии или Италии). В результате отечественная наука оказалась методологически безоружной перед лицом долгосрочных стратегий РКЦ по форматированию этнокультурного ландшафта региона. Были проигнорированы системные механизмы прозелитизма, унии и культурной экспансии католического клира, которые на протяжении веков служили главным инструментом раскола сербского православного этноса и последующего конструирования враждебных ему национальных идентичностей на базе общего лингвистического пространства.
Советская и постсоветская академическая наука совершила фактическую капитуляцию перед официальным идеологическим нарративом коммунистического руководства Югославии. В угоду искусственной доктрине Иосипа Броза Тито «братства и единства» тема геноцида сербского православного населения, а также евреев и цыган в Независимом Государстве Хорватия в годы Второй мировой войны была подвергнута жесткой цензуре и табуированию. Глубокие, междисциплинарные исследования идеологических, цивилизационных и религиозных корней усташизма, роли католического духовенства в уничтожении сербов, евреев и цыган практически не велись. Произошла редукция сложнейшего религиозно-расового феномена геноцида к упрощенной схеме «немецко-итальянской оккупации и местного коллаборационизма».
В ХXI веке российская экспертная мысль зачастую демонстрирует поразительную некритичность восприятия имитационного «русофильства» прозападного режима Александра Вучича в Белграде. Экспертное сообщество послушно тиражирует пропагандистские штампы белградских политтехнологов, парализуя способность государства вовремя реагировать на геополитический дефолт на Балканах и упорно отказываясь квалифицировать сербский режим как форпост Давоса и евроатлантических структур, приведенный к власти для ликвидации остатков суверенитета страны. Завесой «традиционной дружбы» прикрывается реальная интеграция Сербии в инфраструктуру НАТО (через механизмы IPAP и SOFA), превращение базы «Юг» в полигон альянса, поставки сербского вооружения в зону конфликта против РФ и последовательный, пошаговый демонтаж сербской государственности в Косове и Метохии в рамках Брюссельских и Охридских соглашений.
В текущий период усложнения международной обстановки происходящее на Балканах необходимо осмысливать в категориях когнитивной войны и этнополитического и социокультурного проектирования. В то время как западные центры силы системно формируют новые идентичности, институционально закрепляют свое доминирование, создают нужные им политические партии и лидеров, вкладывая в это колоссальные ресурсы, отечественная дипломатия и экспертное сообщество продолжают занимать пассивную, реактивную позицию там, где идет тотальная война на уничтожение православного славянского кода и выявляется трагическая цикличность геополитических поражений России на Балканах.
Иллюзия «братства по дефолту»: болгароцентризм Санкт-Петербурга и истоки стратегического поражения России в Косовском вопросе (1870–1880-е гг.)
Российская дипломатия, ослепленная романтическими иллюзиями «болгарофильства», пошла на подписание Сан-Стефанского мирного договора, заложившего контуры «Великой Болгарии» как главного форпоста Российской империи на Балканах.
Для понимания системной разницы между долгосрочным западным геопроектированием и реактивным характером российской внешней политики необходимо детально препарировать феномен так называемой «болгарофильской обсессии» Санкт-Петербурга во второй половине XIX века, являющий собой классический пример того, как ставка на искусственную геополитическую конструкцию в ущерб проверенному историческому союзнику привела к тотальному краху влияния в регионе.
«Болгарофильский» вектор российской дипломатии начал активно кристаллизоваться в период после Крымской войны и достиг своего апогея в 1870-х годах. Он базировался на двух постулатах.
В первом, геостратегическом аспекте, болгарские земли рассматривались Санкт-Петербургом как прямой сухопутный мост к Константинополю и Черноморским проливам. Создание здесь гигантского клиентского государства («Большой Болгарии») трактовалось как универсальный ключ к окончательному разрешению Восточного вопроса. Однако эта концепция демонстрировала полный разрыв с реальной ситуацией. В Петербурге отказывались понимать, что попытка создать монопольный русский форпост на подступах к Проливам неизбежно спровоцирует тотальную и крайне агрессивную европейскую коалицию – что доказывает событие, произошедшее только что и заставившее Зимний дворец сесть за стол переговоров. Когда в феврале 1878 г. русская армия стояла в Сан-Стефано — в 15 километрах от османской столицы, — именно демонстративный ввод британской броненосной эскадры адмирала Хорнби в Мраморное море вынудил командующего великого князя Николая Николаевича отказаться от штурма Царьграда. Надеяться в этих условиях, что Лондон и Вена позволят зафиксировать создание «Великой Болгарии», перечеркивающей весь баланс сил в Средиземноморье, было проявлением предельного дипломатического инфантилизма. Более того, делая абсолютную ставку на «болгарский мост», Санкт-Петербург осознанно приносил в жертву интересы Сербии, демонстративно игнорируя ее территориальные и национальные запросы и фактически выталкивая Белград в объятия Австро-Венгрии.
Во-втором, идейно-антропологическом плане, в отличие от Сербии, имевшей собственную вековую государственную традицию, сформированную элиту и суверенную династию, Болгария воспринималась российской дипломатией как «чистый лист». В Петербурге господствовало высокомерное и иллюзорное убеждение, что освобожденный болгарский народ, лишенный собственного политического опыта, будет проявлять «автоматическую», вечную преданность своей освободительнице и послушно выполнять волю русского монарха. Игнорируя необходимость построения собственных жестких институтов влияния, финансово-экономической инфраструктуры и кадровой работы с местным населением, российская дипломатия уповала на моральный капитал «благодарности», который в реальной континентальной политике мгновенно обесценился, оставшись не подкрепленным ничем, кроме патерналистских иллюзий.
Кампания 1877–1878 гг. вошла в историю золотыми вехами русского оружия: успешное форсирование Дуная у Систова (июнь 1877 г.), проведенное под командованием генерала М.И. Драгомирова, ставшее классикой десантных операций; изнурительная, но увенчавшаяся полным триумфом осада Плевны (июль–декабрь 1877 г.), в ходе которой гений инженерной мысли Э.И. Тотлебена сломил сопротивление лучшего турецкого гарнизона Османа-паши; легендарная оборона Шипкинского перевала, когда русские солдаты и болгарские ополченцы в условиях критического дефицита ресурсов сдержали превосходящие силы Сулеймана-паши; беспрецедентный, совершенный вопреки всем законам горной войны зимний переход отряда генерала И.В. Гурко через заснеженные Балканские хребты (декабрь 1877 г. — январь 1878 г.), шокировавший европейские генеральные штабы, считавшие Балканы зимой непреодолимыми; молниеносный бросок «белого генерала» М.Д. Скобелева к Адрианополю и выход передовых русских частей к пригороду Константинополя — местечку Сан-Стефано, фактически поставив Османскую империю на грань полного военного уничтожения.
Однако весь этот грандиозный военный триумф, достигнутый беспримерным героизмом, кровью десятков тысяч солдат и выдающимися тактическими решениями генералитета, оказался полностью девальвирован на дипломатическом уровне. Великие победы на поле боя были разменяны на зыбкую «проболгарскую конструкцию» Сан-Стефанского мира, в попытке создать гигантское полунезависимое Болгарское княжество. При этом Сербия была без преувеличения чудовищно обделена.
Уточним этот момент.
В ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов сербская армия, воевавшая плечом к плечу с русской, пролила реки крови и освободила города Ниш, Пирот, Вранье, Лесковац и Прокуплье, составлявшие историческое ядро Старой Сербии. Однако при составлении Сан-Стефанского мирного договора граф Н. П. Игнатьев безжалостно принес сербские национальные интересы в жертву проектируемой «Великой Болгарии». У Сербии были отрезаны Пирот и Вранье — города, уже политые сербской кровью и удерживаемые сербскими войсками, — и переданы Болгарии. Ей же — не имевшей на тот момент даже собственной регулярной армии — была полностью отдана и вся Македония, включая Скопье, Битолу, Охрид и Тетово, являвшиеся древними столицами царя Душана и сакральным сердцем средневекового Сербского царства. Сербское общество почувствовало себя глубоко преданным и проданным: пролив кровь за общий цивилизационный фронт, оно увидело, как плоды его побед отнимаются и передаются чужому проекту.
На Берлинском конгрессе 1878 года министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Дьюла Андраши провел виртуозную спецоперацию. Вена поддержала претензии Белграда и заставила забрать у Болгарии Пирот и Вранье, вернув их Сербии вместе с Нишем и Топлицей. В глазах короля Милана и сербских элит Австро-Венгрия предстала единственной «спасительницей», исправившей несправедливость, учиненную Санкт-Петербургом. Однако цена этой австрийской услуги оказалась фатальной. В Берлине Сербии было категорически отказано в присоединении Боснии и Герцеговины, где большинство населения составляли православные сербы, согласно статье 25 Берлинского трактата, БиГ передавалась под прямую оккупацию Австро-Венгрии. Одновременно Вена получила право ввести свои военные гарнизоны в Новопазарский Санджак (историческую Рашку), что нанесло смертельный геополитический удар: австрийский клин физически разделил Сербию и Черногорию, лишив их общей границы. Македония же была возвращена под власть Османской империи, заложив очередную мину замедленного действия на будущее.
Таким образом, Сербию не просто обделили — ее геополитически заблокировали. Вклинившись между Сербией и Черногорией, Дунайская монархия лишила Белград выхода к Адриатическому морю и путей к национальному объединению, а Санкт-Петербург санкционировал эту геополитическую кастрацию своего единственного исторически верного союзника, окончательно вытолкнув его в австрийскую орбиту.
Заключительной вехой грандиозной «болгарской обсессии», резко перетекающей в не менее впечатляющее «болгарское фиаско» стало возведение после Берлинского конгресса на болгарский престол молодого гессенского принца Александра Баттенберга (племянника императрицы Марии Александровны). В Зимнем дворце господствовало наивное представление, что племянник императрицы станет послушным генерал-губернатором, а Болгария — де-факто «Задунайской губернией»[8]. Однако дальнейшие события обнажили абсолютную стратегическую слепоту Петербурга, переросшую в настоящий геополитический абсурд.
Получив власть, Александр Баттенберг и молодая болгарская националистическая элита (в лице Стефана Стамболова и др.) осознали, что статус российских вассалов лишает их реальной суверенности. Современный российский историк М.Ю. Золотухин указывает: на протяжении первых семи лет существования Болгарского княжества (1879–1886 гг.) внешнеполитический курс Санкт-Петербурга характеризовался «отсутствием системного, стратегически выверенного подхода». «Дипломатические и военные представители России в княжестве проводили политику «короткого поводка», навязывая софийским властям свое видение решения административных и иных вопросов». «Эти действия, грубо нарушавшие конституционные положения молодой болгарской государственности, а также унижавшие самолюбие юного князя Александра Баттенберга, при отсутствии долгосрочного расчета, способствовали лишь углублению раскола в болгарских политических и интеллектуальных кругах». «Наблюдалось заметное усиление прозападной ориентации болгарских элит». «В свою очередь, князь Александр, склонный к интриганству, виртуозно использовал как внутриполитические, так и внешнеполитические возможности, чтобы окончательно избавиться от опеки Петербурга. Он целенаправленно искал поддержки в Лондоне и Вене. К 1885 г. стало совершенно очевидным, что влияние России в Болгарии методично вытесняется влиянием Англии и Австро-Венгрии. Эти державы не скупились на одобрение и всестороннюю поддержку Баттенберга, призывая его «освободиться от русской чумы», показать свою полную самостоятельность и не быть «марионеткой в чужих руках»»[9].
Когда в 1885 году Александр Баттенберг самовольно провозгласил объединение Княжества Болгария с Восточной Румелией, произошло невероятное: Россия выступила против реализации своего собственного Сан-Стефанского проекта. Т.е. спустя всего семь лет после того, как тысячи русских солдат отдали жизни за создание «Великой Болгарии», Санкт-Петербург категорически отказался признать это объединение — потому, что оно состоялось без предварительного одобрения Зимнего дворца и руками «неугодного» князя. Всю ответственность за такое катастрофическое развитие событий петербургский двор возложил на кабинет премьер-министра Болгарии П. Каравелова и, особенно, на болгарского князя, которого император Александр III считал своим «личным врагом»»[10]. Министр иностранных дел Н.К.Гирс парадокс российской политики определил предельно ясно: «мы не можем сказать, чего хотим, так как не хотим князя»[11]. М.Ю. Золотухин заключает: позиция, занятая Зимним дворцом по отношению к объединению Болгарии, была «неэффективной, ошибочной и заранее обреченной на неуспех». «Не решившись прямо и открыто поддержать национальные устремления болгар, царское правительство скомпрометировало себя в политических и общественных кругах болгарского общества. Позиции России в Болгарии ослабели, в то время как влияние Англии, которая умело воспользовалась просчетами и ошибками России (главного противника своего ближневосточного курса), возросло»[12].
Геополитический аутизм Санкт-Петербурга мгновенно спровоцировал кровавую цепную реакцию на Балканах. Немедленным следствием объединения Болгарии и Румелии стала Сербско-болгарская война 1885 года — трагический конфликт, в котором две православные славянские нации скрестили оружие из-за полного развала системы сдержек и противовесов. Нападение сербского короля Милана Обреновича на Болгарию не было капризом. Как справедливо отмечает историк П. Тихомиров, ссылаясь на классика сербской мысли Слободана Йовановича, король Милан действовал не как «сентиментальный славянофил», а как государственник жесткого, макиавеллиевого типа. Поняв «болгарскую опасность» быстрее других, Милан осознал: внезапное удвоение территории Болгарии напрочь ломает балканский баланс, установленный Берлинским конгрессом, и обрекает Сербию на вечную геополитическую второсортность[13]. Для Белграда, который Санкт-Петербург в 1878 г. цинично принес в жертву Сан-Стефанскому проекту, «Великая Болгария» была экзистенциальной угрозой. Фигурально выражаясь, если Болгария становится гигантом, то Сербия навсегда остается лилипутом, зажатым между Австрией и Великой Болгарией. Подчеркнем, что Милан Обренович пытался превентивно спасти Сербию, удержать баланс сил, установленный Берлинским конгрессом. Но и молодые болгарские командиры, оставшиеся без опытных русских офицеров и генералов, совершают невероятное — разбивают сербов под Сливницей. Тогда венская дипломатия вмешивается и спасает Сербию от полного разгрома, опять выступая «благодетелем» Белграда. Таким образом, подмена долгосрочной внешней стратегии импульсивным реакционизмом привела Санкт-Петербург к системному дефолту на балканском направлении: империя одновременно девалидировала собственное влияние в Болгарии, создала предпосылки для межславянской эскалации и фактически детерминировала попадание Сербии в долгосрочную финансово-политическую зависимость от Габсбургской монархии.
Ситуацией немедленно воспользовалась Австро-Венгрия, которая через сербско-болгарскую войну 1885 г. и дипломатическое лоббирование перехватила контроль над ситуацией. После вынужденного отречения Баттенберга болгарский престол при прямой поддержке Вены и Лондона занял австрийский офицер, принц Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. На этом «вековая дружба» была окончательно похоронена. Болгария необратимо ушла в геополитический кильватер Австро-Венгрии и Германии, выступив против России как в Первой, так и во Второй мировых войнах, а в настоящее время являясь членом ЕС и НАТО, проводит на берегах Черного моря направленные против России военно-морские учения.
Отметим, что российская политика, с одной стороны, традиционно апеллирует к справедливым сакральным категориям, связующим народы – «братство», «благодарность», «исторический долг», при этом парадоксальным образом делая ставку на личности (будь то принц Баттенберг в XIX веке или Александр Вучич сегодня), не утруждая себя созданием долгосрочных привлекательных и полезных для общества балканских стран институтов влияния, а также инвестиций, без которых непредставима экономика ни позапрошлого, ни нынешнего века. В Петербурге (а позже и в Москве) искренне считали, что факта военного освобождения (в ходе которого именно болгарский народ проявил беспрецедентную помощь и поддержку русским воинам, а русские солдаты и офицеры, в свою очередь, показали чудеса героизма, стойкости и великодушия в ходе войны за освобождение Болгарии от турецкого ига) достаточно для вечной лояльности, полностью игнорируя экономическую, культурную и кадровую работу на местах. Россия принесла болгарскому народу свободу, но не создала модель новой жизни, оставляя пустоту (ее очевидно не заполняли чиновники гражданского управления, поставленные на переходный период), которую немедленно заполняли западные институты. Россия побеждала на поле боя, потому что у нее был гений солдата, но проигрывала в мирное время, потому что у нее не было (и это неисправленный и в настоящее время генетический дефект) гения созидания в области государствостроительства. Иными словами, Санкт-Петербург хотел, выражаясь современным языком, получить прокси-силу без инвестиций. Австро-Венгрия, не имея русского военного гения, выиграла Балканы, потому что строила там реальность, удобную для жизни местных элит и среднего класса. Россия до сих пор пытается управлять историей через «симпатии», которые сама же и растрачивает из-за своей антропологической неспособности видеть в народе — союзника, а не ресурс.
Т.е. в основе системной неэффективности российской внешней политики, на наш взгляд, лежит фундаментальный антропологический дефект государственной модели, транслируемый элитой как во внутреннее, так и во внешнее поле. Речь идет о принципиальном отрицании субъектности народа — как собственного, так и союзного. В рамках данной парадигмы «народ» (включая средний класс и интеллигенцию) априори исключен из числа политических акторов и рассматривается исключительно в качестве объекта администрирования. Подобная архитектура управления закономерно детерминирует стратегию «верхушечных сделок» (дипломатия «от монарха к монарху»), подменяющую реальную экспансию взаимосвязанных смыслов, институций и инвестиций кулуарным взаимодействием с узкими группами элит и тем самым оставаясь в ловушке архаичного патернализма. Полагая, что управление политическими процессами исчерпывается контролем над лояльностью высшего сословия, российская дипломатия стратегически проигрывает конкурентам, использующим инструментарий «когнитивной колонизации».
Антропологическая неспособность российской элиты работать с низовой национальной субъектностью имеет глубокие корни и напрямую связана с еще одной – «легитимистской обсессией» XIX века. Наиболее рельефно этот системный дефект проявился в эпоху «Весны народов» (1848–1849 гг.) и в ходе борьбы за независимость Греции. В первом случае в 1849 г. Российская империя под руководством Николая I совершила один из самых трагических и иррациональных шагов в своей внешней политике — подавление венгерского национального восстания силами экспедиционного корпуса И. Ф. Паскевича, когда, руководствуясь идеей «монархической солидарности» и неприкосновенности решений Венского конгресса, Санкт-Петербург спас от неминуемого распада своего прямого геополитического соперника — католическую Австрийскую империю, больше воспринимая Габсбургов как «братьев по монархической крови», нежели Австрию как главное препятствие для русского влияния на Балканах. «Благодарность» спасенной Вены проявилась практически сразу – через четыре года, во время Крымской войны (1853–1856 гг.), когда Венский двор занял позицию «враждебного нейтралитета», при этом заблокировав русские войска на Дунае и предопределив поражение России. Франц Иосиф I тогда действовал в рамках прагматичного национального интереса, тогда как Россия руководствовалась иллюзорной монархической солидарностью. Санкт-Петербург спас австрийский трон, но подавил субъектность венгерского народа, превратив потенциального союзника в долгосрочного врага.
Контрастом к российскому догматизму выступила традиционно гибкая стратегия Великобритании в ходе реализации Греческой революции (1821–1830 гг.). Греческое восстание против Османской империи было по определению народным и православным — то есть, согласно российской ментальной матрице, должно было находиться в исключительной сфере заботы Петербурга. Однако именно протестантский Лондон выступил главным арбитром. В то время пока Россия колебалась, разрываясь между сочувствием к единоверцам и легитимистским страхом нарушить суверенитет османского султана (что требовали принципы Священного союза), британский кабинет под руководством Джорджа Каннинга исходил из стратегической значимости Восточного Средиземноморья. Британцы не побоялись поддержать «бунтовщиков» (греков), признав их воюющей стороной. Британия в союзе с Россией и Францией воевала при Наварине в 1827 г., а затем способствовала формированию и укреплению греческой государственности. Британские банки выдали молодой республике первые займы (1824 и 1825 гг.), фактически привязав ее экономику к лондонскому Сити еще до официального признания независимости. На трон Греции в итоге был посажен западный ставленник король Оттон Баварский, а государственные институты были выстроены по англо-французским лекалам. Россия пролила реки крови в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., обеспечив независимость Греции на поле боя (Адрианопольский мир), но геополитическим бенефициаром стала Великобритания. В результате православный греческий народ, искренне любивший Россию, с той поры и по настоящий момент (ее позиция в НАТО, голосования против России, поддержка санкций) оказался встроен в орбиту британской гегемонии.
Вывод из приведенных примеров неутешителен: для Санкт-Петербурга народная воля венгров или греков трактовалась как опасная аномалия, угрожающая порядку, проистекающему из кулуарных сделок, защищавших монархов. Для Лондона народная субъектность являлась пластичной массой, из которой посредством институциональных методов можно вылепить прокси-агента. Подавляя восстания в Европе ради спасения чужих династий и одновременно отказываясь от поддержки единоверных народов, Россия сама загнала себя в геополитический тупик, финал которого мы наблюдаем сегодня.
Отказ от инвестиций в развитие «народной субъектности» союзных стран — следствие глубокого недоверия элиты к самой концепции гражданской (народной) воли. Результат столь долгосрочной стратегии предопределен: лишенные созидательного каркаса со стороны России, балканские элиты неизбежно мимикрируют, переориентируясь на те центры силы, которые предлагают не «братство по умолчанию», а работающую институциональную модель – даже если она будет работать в ущерб национальным интересам. Таким образом, поражение российской политики на Балканах стало прямым следствием структурной неспособности воспроизводить свое влияние на иных, невоенных основаниях (школы, банки, университеты, церкви, научно-образовательное сотрудничество, технологии и т.д.).
Австро-Венгрия и Великобритания, не оспаривая братство южных славян с Россией (которое, по сути, никогда не мешало реализации их прагматических интересов), планомерно строили свою геополитическую структуру, для них вложение в прокси — это строительство филиала своей же системы (с их правом, школами, бюрократией). Они конструировали Балканы под себя, создавая новые смысловые пространства.
Наступил этап своего рода инфраструктурно-финансового империализма: Вена опутала молодую Болгарию и Сербию сетью железных дорог, кабальных кредитов и торговых договоров, сделав их национальные экономики критически зависимыми от Дунайской монархии.
Одновременно реализовывалась стратегия когнитивной колонизации и перехвата национальных элит. Западные кабинеты не навязывали балканским народам своих чиновников грубо «в лоб» — они открывали двери своих университетов для молодых болгарских и сербских интеллектуалов. Последние возвращались из Вены, Парижа и Мюнхена домой с уже готовой, деформированной западной ментальной матрицей, глубоким преклонением перед «цивилизованной Европой» и плохо скрываемым презрением к «отсталой» России.
Венская дипломатия продемонстрировала высший уровень политического прагматизма, виртуозно использовав глубокую обиду Сербии на условия Сан-Стефанского договора. Предложив Белграду срочную финансовую и дипломатическую помощь в момент его максимальной уязвимости, Вена навязала ему Тайную конвенцию 1881 года, которая де-факто превратила суверенную династию Обреновичей в послушных австрийских вассалов.
Трагизм ситуации усугублялся тем, что все эти системные этноинженерные и финансовые спецоперации Запада разворачивались в условиях, когда и болгарское, и сербское общества (сам народ как органическое целое) безраздельно, всеобъемлюще надеялись, верили и любили Россию. Это было абсолютное асимметричное цивилизационное преимущество России: для нее все политические и экономические двери на Балканах открывались (и открываются до сих пор) без малейших усилий. В то время как Западу приходилось и приходится тратить колоссальные материальные средства и задействовать всю мощь своих спецслужб, России достаточно было сделать элементарные институциональные шаги, которые ей «ничего бы не стоили». Однако концептуальная слепота и отсутствие долгосрочного планирования привели к тому, что этот бесценный духовный капитал лояльности был бездарно растрачен.
Между тем, ставки в этой балканской партии как никогда ранее в человеческой истории были высоки, поднявшись до глобального уровня противостояния. Экзистенциальную суть Восточного вопроса с предельной циничностью выразила английская королева Виктория в доверительном разговоре с премьер-министром лордом Биконсфилдом (Бенджамином Дизраэли): «Вопрос не в том, будет ли поддержана Турция; вопрос в том, будет ли мировое господство британским или русским»[14]. Данная формула британской короны снимает любые иллюзии: для коллективного Запада балканский узел являлся критическим пространством в геополитической игре с нулевой суммой. Однако главная трагедия заключалась в асимметрии подходов: столкнувшись с системной, предельно прагматичной стратегией глобального сдерживания, Санкт-Петербург не смог противопоставить ей собственную институциональную модель. На жесткую концепцию мирового господства, продвигаемую Лондоном и Веной через финансирование, кадровые сети и этноинженерию, Россия ответила лишь сентиментальными иллюзиями, патернализмом и реактивным хаосом управления.
Таким образом, «болгарофильский» провал 1878–1886 годов стал закономерным результатом столкновения декларативно-мессианской импровизации России с жестким институциональным планированием Запада.
Косовская петля: террор Призренской лиги и стратегическая проблема самоустранения России на Берлинском конгрессе
Гипотетический выход России к Средиземноморью через Болгарию сделал Лондон непримиримым противником Сан-Стефанского договора. В преддверии Берлинского конгресса британская дипломатия провела мощнейшую стратегическую подготовку, продемонстрировав эталонную модель превентивной геополитической инженерии.
Лондонский кабинет предложил Порте подписать тайную англо-турецкую конвенцию от 4 июня 1878 г. (Кипрская конвенция). Содержание этого соглашения сводилось к якобы «защите владений Турции от захвата Россией», что явилось лишь ширмой для приобретения стратегического актива: за эту «помощь» султан передавал Кипр (критически важную базу и транзитный центр Восточного Средиземноморья) под управление Великобритании. Оккупация Кипра вела к радикальному укреплению позиций Британии в Азиатской Турции на путях к Египту и Персидскому заливу, значительно ослабляя любое потенциальное влияние России в Малой Азии.
Вслед за этим, 6 июня 1878 г., Англия заключила союз с Австро-Венгрией. Смысл этого соглашения сводился к совместным действиям двух держав в болгарском вопросе (недопущение создания «Великой Болгарии») и полной поддержке Лондоном экспансионистских планов Вены в отношении оккупации Боснии и Герцеговины. Британская дипломатия торжествовала победу.
Для Австро-Венгрии оккупация Боснии и Герцеговины уже не являлась самоцелью, поскольку Вена была уверена в получении этого мандата. Истинный фокус целеполагания Вены был направлен на нейтрализацию российского влияния (посредством Сербии) в Македонии. Именно там пролегали ключевые железнодорожные пути к вожделенным Салоникам и Средиземноморью через стратегическую Моравско-Вардарскую долину (единственный экзистенциальный путь развития Двуединой монархии). Габсбургская дипломатия использовала БиГ как переговорную карту, чтобы получить полную свободу рук для блокирования любого русского или сербского проникновения в этот жизненно важный коридор, что впоследствии легло в основу системной «албанской» этноинженерии.
С этого времени и Форин-офис твердо встал на позицию, которой придерживается по настоящий момент: единственным решением Восточного вопроса должно стать создание зависимых мини-государств на Балканах, которые легко перейдут под влияние Лондона и будут необратимо отчуждены от России. Помимо этого, Англии удалось рассорить Австро-Венгрию, Германию и Россию вплоть до того, что 7 октября 1879 г. Германия и Австро-Венгрия подписывают тайный оборонительный договор, так как опасаются «русского нападения». Тем не менее Александр II и его приближенные воспринимали именно О. Бисмарка как главного виновника неудачи русских на Берлинском конгрессе…[15]
Берлинский конгресс изменил все.
Наиболее эффективным и долгосрочным инструментом реализации венской стратегии сдерживания славянства стало искусственное конструирование албанского национального корпуса.
Но еще за полвека до Берлинского конгресса Вена начала готовить псевдонаучную базу под конструирование албанского мифа. Началом ее усилий стал 1854 г., когда австрийский дипломат и специалист по албанскому языку Иоганн Георг фон Хан (Johan Georg fon Han) отождествил пеласгский язык с протоалбанским. Сам Хан был немцем по происхождению, он родился во Франкфурте-на-Майне, в 1847 г. был назначен австрийским консулом в Янине (ныне в Греции) и считается основоположником албанистики. В своем труде «Albanische Studien» («Албанские исследования») он утверждал, что финикийское письмо дошло до эллинов при посредничестве пеласгов, после чего поместил иллирийцев в Персию и Армению, дабы показать сходство албанских и армянских слов – так зарождался «пеласгский миф» об албанцах как о старейшем сообществе в Юго-Восточной Европе. Вскоре после этого была сформулирована «пеласгская теория», согласно которой утверждалось, что греческий и албанский языки имеют общее происхождение от пеласгского, поскольку якобы албанцы являются пеласгами и, следовательно, имеют то же этнологическое происхождение, что и греки. «Пеласгская теория» начала оформляться в 1850-х и 1860-х годах и получила широкое распространение в 1870-х. Не существует абсолютно никаких научных доказательств в поддержку какой-либо из этих теорий. Тем не менее, ее создатели выстраивали общую идентичность вопреки двум религиям (ислам и христианство) и четырем деноминациям внутри них (суннизм и суфийский орден бекташей в исламе, православие и католицизм в христианстве) и двум основным диалектам, обособляя ее от османов, греков и славян и снабдив собственным языком и историей[16]. Но, отметим, идя еще дальше – делая албанцев еще «древнее» греков и славян, закрепляя за ними статус автохтонов, у которых славяне якобы «отобрали» земли. Разорванные пазлы Вене удалось склеить в единый конструкт.
Далее лояльный османский чиновник-католик Пашко Васа конструирует национальную идею, используя европейские площадки (Париж, Лондон, Берлин) и утверждая псевдоисторические мифы о пеласгах как предках албанцев, которые «древнее греков». Особенно примечательно, что османские власти поощряли латинизацию албанского языка, надеясь использовать этот управляемый национализм в своих целях. В своей книге на французском языке «Истина об Албании и албанцах» (1879 г.) Васа попытался ясно дать понять своим соотечественникам, что вероисповедание не определяет национальность, лозунг «Религия албанцев — албанизм» принадлежит именно ему. И призвал объединить все населенные албанцами области в один вилайет. Он внес значительный вклад в создание письменности для албанского языка, опубликовав брошюру «L’alphabet latin appliqué à la langue albanaise» («Латинский алфавит, примененный к албанскому языку»). Этот труд стал одним из первых изданий Общества по изданию албанской письменности, распространению которого способствовали в том числе и османские власти. После переиздания на французском языке в Париже этот памфлет был также опубликован на английском языке в Лондоне и на немецком в Берлине благодаря содействию османского консула в Париже. В 1887 г. Васа опубликовал в Лондоне работу «Grammaire albanaise à l’usage de ceux qui désirent apprendre cette langue sans l’aide d’un maître» («Албанская грамматика для желающих изучить этот язык без помощи учителя»). В соответствии с набиравшей тогда обороты политизацией албанизма Васа требовал формирования единой албанской административной единицы (состоящей из провинций Шкодер, Янина и Косово), объясняя это тем, что «разделения Албании на три вилайета уже было достаточно, чтобы полностью разрушить благотворное действие административного единства, усугубив разнородность ее состава»[17]. Публикация работ Васы в Лондоне, Берлине и Париже показывает, насколько важно было направление по формированию нужного общественного мнения в Европе накануне окончательного раздела Балкан.
Одновременно следует зафиксировать линию раскола, пролегшую внутри албанского этноса между проосманской мусульманской элитой и проевропейской католической интеллигенцией севера. Современный сербский исследователь Славиша Неделькович подчеркивает: чувство принадлежности к албанскому народу, сохранявшееся благодаря племенным традициям, органично вписалось в конфессиональную систему исламского общества. Албанцы-мусульмане восприняли духовную культуру Востока и оказались тесно связанными с Османской империей множеством уз. В отличие от мусульманских феодалов, отождествлявших интересы албанского народа с судьбой Турецкой империи, католическая интеллигенция в Шкодере (Скадаре) видела будущее албанцев в иной перспективе. У албанцев-католиков (фандов[18]) национальная идея была сформирована гораздо сильнее, чем у мусульман, среди которых ислам как мировая религия подавлял чувство национальной идентичности[19].
Этот внешний «языково-исторический» проект удивительно точно синхронизировался с процессами на местах, в которых триггером для консолидации племен послужил экзистенциальный страх албанских элит перед наступающей сербской государственностью. Современный сербский историк Срджан Граовац отмечает: тот факт, что сербская армия освободила Южное Поморавье и вышла в Косово, вызвал огромный страх у албанского населения, особенно у его политических и экономических элит. Установление нового государственно-правового порядка (сербского или черногорского) на освобожденных территориях неизбежно лишало албанцев привилегированного статуса, которым они как мусульмане обладали в исламском государстве. Кроме того, на протяжении десятилетий албанцы были опорой османов в подавлении сербского влияния[20]. Как указывает С.Неделькович, ударные отряды, использовавшиеся для подавления национальных движений и восстаний на протяжении всего XIX века, формировались почти исключительно из албанцев-мусульман. Наградой за верность службе для них становилась возможность беспрепятственно совершать преступления против беззащитного сербского населения. За свои бесчинства, совершаемые против сербов, албанцы либо вообще не несли ответственности, либо подвергались лишь символическому наказанию. Ведомый племенными вождями, «непросвещенный албанский народ, еще не обладавший сформированным национальным самосознанием, относился к православным христианам с позиции привилегированного господина-мусульманина, видящего в них лишь бесправную райю»[21]. Жестокости, творимые арнаутами над сербским населением неизбежно вызывали страх возмездия.
Именно эти причины спровоцировали массовую миграцию албанского населения в районы, не затронутые напрямую военными операциями. Беженцы-албанцы разносили слухи о «жестокости» приближающейся сербской армии по всему Косову и Метохии, сея панику. Этот фактор, наряду с внешним вмешательством, способствовал созреванию условий для возникновения албанского национального движения[22].
В конце 1877 г. в Стамбуле группа турецких чиновников и офицеров албанского происхождения основала «Центральный комитет по защите национальных прав албанцев». Данная организация была сформирована под прямым турецким влиянием, а ее видными членами стали братья Абдюль и Сами Фрашери, Пашко Васа и другие[23]. Стамбульский Комитет подготовил необходимую идейную, финансовую и организационную базу для переноса активности непосредственно на балканскую почву под прямым патронажем Порты.
Накануне Берлинского конгресса, 10 июня 1878 года от 150 до 300 делегатов в мечети Байракли провозгласили учреждение Призренской лиги, а также приняли ее программу и устав. Уже в ходе заседания началась доставка оружия и боеприпасов: сербские источники из Призрена сообщали о ввозе почти 4 тыс. ружей и 8 тыс. ящиков патронов[24], – это подтверждает тезис о ключевой роли османского государства в создании Лиги.
Однако Призренская лига так и не смогла стать полноценным национальным движением европейского типа, ее «задушили» консерваторы-легитимисты, ориентированные на Стамбул, а проевропейские лидеры-католики оказались на обочине процесса. На политическом собрании в Призрене, продолжавшемся две недели, среди албанских вождей отчетливо проявились две расходящиеся политические концепции. Разделенная на северное и южное крылья с центрами в Призрене и Гирокастре, Лига колебалась в выборе дальнейшего пути. Организационно Лига не управлялась из единого центра, а действовала в различных регионах Албании через местные комитеты, функционировавшие практически автономно. Делегаты из Южной Албании, главным представителем которых был бекташ Абдул-бей Фрашери, составляли так называемое «радикальное течение», выступавшее за разрыв всех контактов с Портой. В отличие от них, албанские феодалы, племенные вожди и ходжи из Северной Албании и Старой Сербии выступали за сохранение прочных связей с Константинополем. В столкновении этих двух концепций верх одержал легитимистский лагерь. В итоговых решениях от 18 июня возобладали консервативные силы, навязавшие Лиге происламский характер организации. Политическим руководством Призренской лиги овладели албанские старейшины, которые по своему положению и вероисповеданию были глубоко связаны с турецким государством и его идеологией[25].
Поскольку в Сан-Стефано были нарушены положения Парижского трактата (1856 г.), закрепившего принцип консенсуса великих держав — гарантов Османской империи, то в силу этого данный мирный договор, подписанный Россией с Турцией один на один, должен был носить прелиминарный (предварительный) характер и, следовательно, подлежал пересмотру.
С этой целью в Берлине был созван конгресс, проходивший с 13 июня по 13 июля 1878 года. Тем самым Австро-Венгрия и Великобритания при поддержке Германии смогли эффективно редуцировать сан-стефанские решения. Берлинский конгресс стал прологом не только к Первой мировой войне, но и заложил основы ключевых геополитических, этно-религиозных и социокультурных процессов на Балканах вплоть до сегодняшнего дня.
Несмотря на грандиозный военный триумф, Российская империя предстала перед Берлинским конгрессом в аномальном статусе, де-факто близком к побежденной стороне. Австро-Венгрия, не пролившая в войне ни единой капли крови и не понеся никаких материальных издержек, виртуозно перехватила у Санкт-Петербурга геополитическую инициативу. Вена получила международный мандат на оккупацию Боснии и Герцеговины (где турецкий гнет был просто заменен на австрийский) и право на размещение своих гарнизонов в Новопазарском санджаке[26]. Остальные европейские державы не только санкционировали этот бескровный захват, но и впоследствии закрыли глаза на окончательную аннексию Боснии и Герцеговины Двуединой монархией в 1908 году.
Разгромные результаты конгресса вызвали шок и глубочайшее разочарование среди южных славян. Видный дипломат и государственный деятель Княжества Черногории воевода Гавро Вукович с горьким сарказмом констатировал: «Австрия без войны, без крови, без каких-либо жертв приняла на себя роль решать судьбу балканских народов!», «Мы воевали за славу, а земли и народ достались другим (…) Да и вся война велась на землях Герцеговины — ради кого!? Ради Австрии!»[27].
Праведность этого негодования полностью подтверждалась циничной арифметикой итогового передела. В то время как Великобритания за свои «услуги» Порте присвоила стратегический Кипр и одновременно дипломатически обеспечила территориальное расширение не воевавшей Греции в Фессалии, а Австро-Венгрия помимо Боснии, Герцеговины и Санджака захватила монопольное право контроля над судоходством и торговлей по Дунаю, Россия оказалась на задворках собственного триумфа. Все приобретения Санкт-Петербурга носили либо урезанный, либо вынужденный характер: возвращение Южной Бессарабии сопровождалось передачей Румынии дельты Дуная и Северной Добруджи, ранее занятый Кавказский Баязет пришлось безапелляционно вернуть османам, а владение стратегическим Батумом было мгновенно нейтрализовано британским ультимативным требованием объявить его порто-франко, заблокировавшим возможность создания там военно-морской базы (оставив за Россией лишь Карс и Ардаган). Санкт-Петербург фактически сдал жизненные интересы Сербии и смирился с полным разгромом своего ключевого проекта «Великой Болгарии», которую западные арбитры расчленили и урезали более чем вдвое.
Итоговый дефолт петербургской дипломатии подвел идеологический лидер русского славянофильства И. С. Аксаков, констатировавший, что «кривде и наглости Запада по отношению к России и вообще к Восточной Европе нет ни предела, ни меры», а решения Берлинского трактата направлены не только против балканских славян, но и против самого русского народа[28]. Однако реакция власти на эту честную патриотическую критику снова вывела на арену антропологический дефект системы: Зимний дворец воспринял публичные выступления Аксакова как посягательство на угрозу «кабинетной дисциплине». 21 июля 1878 г. по личному приказу Александра II Московское славянское благотворительное общество было разгромлено и запрещено, а сам Аксаков выслан из Москвы. Власть в очередной раз продемонстрировала, что панически боится любой неконтролируемой «сверху» гражданской и народной инициативы: вместо рефлексии собственных дипломатических провалов Санкт-Петербург предпочел репрессировать собственных патриотов. Этим актом сотрудничество славянофилов с Министерством иностранных дел было окончательно и необратимо разорвано[29].
Болгария была разделена на две отдельные области под номинальным суверенитетом Османской империи ставшие правовым гибридом — вассальное Княжество Болгария на севере и провинция с административной автономией Восточная Румелия (без Македонии) на юге.
Сербия, официально став международно признанным государством (равно как Румыния и Черногория), но не реализовала свою главную задачу: объединение с Черногорией, БиГ и Старой Сербией.
Поясним, что термин «Старая Сербия» активно использовался в европейской дипломатии, картографии и исторической науке XIX — начала XX века (вплоть до Балканских войн 1912–1913 гг.) обозначая территории средневекового сербского государства (династии Неманичей), которые после освобождения Княжества Сербия (в 1830 и 1878 гг.) все еще оставались под прямой властью Османской империи. В строгом научно-географическом смысле Старая Сербия охватывала Косово и Метохию (сердце средневекового сербского государства); Рашскую область (более известную в турецкой и австрийской терминологии как Новопазарский санджак); Северную (Вардарскую) Македонию (земли вокруг Скопье, Куманово, Битолы, которые сербы исторически называли Южной Старой Сербией). Для сербского национального самосознания Старая Сербия была сакральным ядром нации, поскольку здесь находились главные духовные святыни – Печский патриархат (престол сербских первосвященников), монастыри Высокие Дечаны, Грачаница, Богородица Левишка, здесь же произошло судьбоносное для сербской идентичности Косовское сражение 1389 года. До конца XVII века Старая Сербия была почти исключительно сербской и православной, но ситуация радикально изменилась после Великого переселения сербов (1690 г.), когда после поражения австро-турецкой войны тысячи сербских семей ушли на север, за Дунай. Освободившийся вакуум Порта начала системно заселять лояльными албанцами-мусульманами. В XIX в. этот процесс приобрел характер направленного вытеснения: албанские переселенцы использовались Стамбулом как военизированный «щит» против молодой сербской государственности. Православные сербы в Старой Сербии были низведены до статуса бесправной райи, подвергаясь систематическому экстремально жестокому насилию, осквернению храмов и экономическому давлению.
На Берлинском конгрессе судьба Старой Сербии стала предметом острейшего торга: для Сербии освобождение этих земель было главной национальной задачей и гарантией суверенитета, для Австро-Венгрии было критически важно не допустить сербского контроля над Старой Сербией, так как через Новопазарский санджак и Косово Вена планировала свой прорыв к Салоникам (Drang nach Osten). С этой целью Вена и поддержала албанские притязания – чтобы создать «санитарный кордон» между Сербией и Черногорией. Для Порты же удержание Старой Сербии руками албанских штыков было единственным способом сохранить остатки своего господства на Балканах. В итоге Македония (Южная Сербия) отходила под власть Порты.
Черногория получила Подгорицу, Никшич, Корлашин, Бар (с причудливой формулой фактического вхождения в состав Черногории, но под контролем Австро-Венгрии — так империя блокировала полный выход Черногории к морю), Плав и Гусинье (последние два позднее заменены на Улцинь).
В ходе Берлинского конгресса сформировался единый антиюжнославянский фронт европейских держав, к которому — в силу необъяснимого на фоне грандиозных военных побед дипломатического дефолта — фактически примкнула и сама Россия. Глава австро-венгерской дипломатии Дьюла Андраши безапелляционно заявил, что Вена ни при каких обстоятельствах не допустит объединения южных славян в единое независимое государство. Его позицию мгновенно поддержали британский коллега лорд Солсбери и германский канцлер Отто фон Бисмарк. Премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли выразил предельно откровенную, славянофобскую сущность западной стратегии: «Если конгресс оставит эти две провинции [Боснию и Герцеговину] в нынешних условиях, мы станем свидетелями появления доминирующей славянской расы, расы, которая слабо расположена ценить других. Нужно учитывать, что предложения лорда Солсбери даны не в интересах Англии, а в интересах мира во всей Европе»[30]. Глава же российской дипломатии выразил безоговорочное согласие Санкт-Петербурга с оккупацией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, добровольно санкционировав расчленение сербского этнополитического пространства.
При этом сам «албанский вопрос» европейские дипломаты на конгрессе 1878 года обсуждать наотрез отказались. Канцлер Отто фон Бисмарк выразил консолидированную позицию великих держав, жестко констатировав: «Албанской нации не существует, а Албания является исключительно географическим понятием»[31]. Т.е. в 1878 г. самой албанской нации еще не существовало даже в представлении Бисмарка и Вены.
Но если в 1878 г. Запад воспринимал албанцев лишь как аморфную географическую массу, то уже в последующие десятилетия Вена приступила к ее целенаправленному академическому и политическому конструированию — исключительно в качестве антисербского и антирусского геополитического тарана.
Косово и Метохия по Берлинскому трактату остались внутри международно признанных, демаркированных границ Османской империи (в составе Косовского вилайета). После проведения демаркационных линий сербская армия, которая в 1877–1878 гг. уже стояла на подступах к Приштине, была вынуждена отступить назад, за новую государственную границу Сербии.
Поскольку это была официально признанная османская зона, влиять на нее можно было только «гибридными» методами — через открытие консульств, культурных представительств, школ и церквей. Вена моментально воспользовалась этим статусом: под предлогом защиты католиков она наводнила демаркированные османские зоны (Косово, Санджак, Метохию) своими консульствами (в Митровице, Призрене, Скопье) и агентами, которые тайно формировали и поддерживали албанский сепаратизм. Россия в этих демаркированных зонах не имела практически ничего. Единственное русское консульство в Призрене (открытое ранее усилиями И.С. Ястребова) было блокировано турецкими властями и албанскими бандами. У Петербурга внутри османских границ не было ни «мягкой силы», ни инфраструктуры, чтобы защитить православное население Метохии, оставшееся один на один с вооруженными арнаутами Призренской лиги на законной территории Турции. Новая демаркационная линия стала для сербов собственной Стеной плача.
Призренская лига сыграла крайне негативную роль в развитии албано-сербских отношений. С созданием Лиги традиционный албанский террор в отношении беззащитного сербского населения, находившегося под турецкой властью, резко усилился. Сербский народ в Косовском вилайете, согласно планам Лиги, представлял собой главное препятствие на пути к осуществлению албанских притязаний на эту турецкую провинцию. Если до начала Герцеговинского восстания бесчинства над сербским населением носили скорее стихийный, нежели планомерный характер, то с момента основания Призренской лиги они стали частью продуманной политики, основной целью которой было очищение Старой Сербии от сербского населения. Положение сербов в Косово и Метохии в период деятельности Призренской лиги было катастрофическим. Сербское население в Косовском вилайете подвергалось постоянным нападениям албанских отрядов – убийства, грабежи, изнасилования, поджоги, похищения людей были повседневным явлением. Сербы должны были молча сносить все это, а те немногие, кто решался жаловаться, очень быстро расплачивались за это своими жизнями. Беспощадность албанских вождей ко всему сербскому проявлялась на каждом шагу. Так, по приказу Лиги в начале 1879 г. сербский монастырь Высокие Дечаны был превращен в конюшню и военный склад для нужд снабжения сил Лиги в Гусинье[32].
В середине июля 1879 года сербы из Печской нахии (округа Печ) направили прошение русскому царю Александру II, в котором описали тяжелейшие условия, в которых оказалось сербское население. В этом обращении метохийские сербы писали: «где бы арнауты ни встретили христианина, лишь бы никто не видел, тут же его убивают. Так поступают каждый день, так что христианин не смеет никуда выйти один — ни на улицу, ни в церковь пойти, а уж какие бесчинства вытворяют арнауты по деревням в округе, того и описать невозможно». Сербы умоляли русского царя взять их под защиту и оказать помощь, иначе они полностью исчезнут из этих краев[33].
Выражаясь метафорически, кровоточащая реальность Балкан стучалась в двери Зимнего дворца, сигнализируя о системном процессе выдавливания сербского этноса, запущенного Портой и Призренской лигой при молчаливом согласии западных кабинетов. Печское прошение пришло в Петербург спустя всего год после Берлинского конгресса, где российская дипломатия потерпела сокрушительное поражение.
Но имперская бюрократия оказалась неспособной к оперативному и гибкому изменению курса, не смогла верифицировать и отреагировать на первичные маркеры этно-демографического замещения православного населения на Балканах. Она отказалась квалифицировать эти события как начало целенаправленной этно-инженерной операции по созданию неславянского, антироссийского коридора на границе Сербии и Черногории. Россия, официально позиционировавшая себя как единственный покровитель и защитник православных христиан на Балканах, на практике оказалась лишена реальных инструментов воздействия – не имела в Косове и Метохии ни кадровых, ни финансовых, ни разведывательных структур, способных организовать сербскую самооборону. Растратив весь свой геополитический и военный капитал на попытку создания мертворожденной «Великой Болгарии», Россия к 1879 г. оказалась полностью парализована и связана по рукам и ногам европейским консенсусом. Александр II не мог и не хотел вмешиваться в косовские дела, опасаясь нового обострения отношений с Лондоном и Веной. В то время как сербы Косова и Метохии умоляют русского царя спасти их от арнаутского террора, Петербург молчит, парализованный собственной дипломатической немощью и верой в «баланс сил великих держав».
Сегодня «Косовская петля», затянутая на Берлинском конгрессе, окончательно превратилась в удавку. Еще недавно сербская община пыталась сопротивляться, блокируя дороги и бойкотируя избирательные процессы «Республики Косовы» – причем «загонял» сербов в приштинские выборы именно Белград, с осени 2013 г. отказавшись к тому же проводить на территории своего южного края выборы Республики Сербии. Нынешняя стратегия Белграда — курс на полную институциональную капитуляцию. Под давлением Брюссельских, Вашингтонских и Охридских соглашений режим Александра Вучича методично передает Приштине последние рычаги суверенитета: от энергетических сетей и кадастра до телекоммуникаций, судебной системы и правоохранительных органов. Символическое «препятствие» на мосту через Ибр — так называемый «Парк мира» — давно демонтировано, а сами сербы методично превращаются в «косоваров», вынужденно принимая приштинские паспорта и номерные знаки, окончательно де-факто признавая юрисдикцию «Республики Косово».
Последние уцелевшие сегменты — здравоохранение и образование — сегодня удерживаются исключительно в рамках призрачной «защиты прав национальных меньшинств» на территории чужого государства. Это и есть итоговый результат полуторавекового процесса: сербский народ, воевавший за свободу и единство, превращен самим Белградом в объект интеграции, борьба за государственность подменена борьбой за статус «защищаемого меньшинства». Круг замкнулся: то, что в XIX веке было заложено как инструмент деструкции сербского пространства, в 2026 г. стало юридической реальностью, санкционированной самими белградскими элитами.
Эффект Балльхаусплаца: от австрийской этноинженерии до хронической слепоты Москвы в XXI веке
В современной албанской историографии последних десятилетий укоренился апологетический конструкт, позиционирующий Призренскую лигу как продукт органического национально-освободительного движения албанцев против многовекового османского господства. Однако фактическим объектом вооруженной экспансии и систематического насилия Лиги на протяжении всего периода ее существования являлось именно православное сербское население Старой Сербии. Конфликт же с Портой носил сугубо вторичный, вынужденный характер, перейдя в фазу открытого противостояния лишь на терминальной стадии существования организации — в качестве реактивного ответа на отказ Константинополя удовлетворить этнополитические притязания албанских лидеров. Призренская лига изначально конструировалась как послушный инструмент Порты и западных кабинетов для торпедирования сербского и югославянского национального воссоединения.
Почувствовав субъектность, в октябре 1878 г. руководство Лиги направило турецким властям официальное требование о предоставлении территориальной автономии, требуя объединить Янинский, Скадарский (Шкодерский), Монастирский (Битольский) и Косовский вилайеты в единую автономную область[34]. Поскольку Порта не собиралась удовлетворять требования албанцев, конфликт углублялся. Турки опасались, что уступки албанцам побудят другие балканские народы вновь заявить о претензиях на «османские земли». Во избежание этого Порта решилась на силовой разгром Лиги. Когда арнауты в 1881 году ответили отказом на мобилизацию, а на местах члены Лиги попытались взять власть в свои руки, Порта отреагировала жестко. Направленный на подавление восстания Дервиш-паша буквально утопил его в крови. Итогом кампании стал полный разгром Призренской лиги: сотни албанцев были ликвидированы, около 4 тыс. арестованы и сосланы на каторгу[35].
Призренская лига была уничтожена, но не само албанское движение. Не добившись задекларированных целей, оно решило главную историческую задачу: оформило национальную геополитическую программу «Великой Албании»[36].
Дальнейшей константой политики великих держав на Балканах стала изоляция и раздробление сербского православного корпуса. Выдающийся, фундаментальный вклад в изучение генезиса синтетической албанской нации внесла болгарская исследовательница Теодора Толева (1968-2011), защитившая свою докторскую диссертацию «Влияние Австро-Венгерской империи на создание албанской нации (1896–1908)» в престижном Барселонском университете, но в 2011 г. безвременно ушедшая из жизни из-за внезапно резвившегося онкологического заболевания. Во главе комиссии по защите ее докторской диссертации был Жозеф Термес, скончавшийся ровно за месяц до ухода Теодоры, 9 сентября 2011 г. Скоропостижная кончина Теодоры в столь молодом возрасте многими на Балканах воспринимается как трагедия исследователя, который слишком глубоко проник в тайны западной этноинженерии, совершив настоящий научный подвиг.
Теодора Толева вскрыла пласт строжайше засекреченных документов Императорского архива в Вене, наглядно и сенсационно доказав: формирование албанской нации, единого языка и письменности не было естественным историческим процессом, это был результат тщательного планирования и прямого финансирования Австрийского двора с целью создания геополитического буфера против России и Сербии. Т.Толева указывает: в конце XIX века развитого албанского национального самосознания не существовало. Албанские племена находились в состоянии непрерывных междоусобных войн, их языковые диалекты отличались кардинально, а нормированная письменность отсутствовала. Толева пишет: «После детального изучения архивов мы можем утверждать, что в начале XX века албанское население еще не представляло собой сформировавшуюся нацию… У албанцев нет национального самосознания, нет общих интересов, они не проявляют солидарности… Следовательно, в начале XX века албанской нации не существует»[37].
Начало системного австрийского вмешательства было положено осенью 1896 года в Вене. Министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Агенор Голуховский 17 ноября созвал сверхсекретное совещание на тему «Начало энергичного австро-венгерского вмешательства в Албании». Венский двор исходил из оценки, что близится конец Османской империи, одним из ключевых стратегических интересов Двуединой монархии было установление контроля над албанским пространством с целью полного исключения влияния России на Балканах через Болгарию, Сербию или Черногорию. 8 декабря на тайном совещании был представлен документ «Меморандум об Албании», определивший границы австрийской интервенции: от Черногории и Сербии на севере до Янины на юге, и от Адриатики на западе до Приштины, Вране и Нови-Пазара на востоке[38].
Современный сербский исследователь, автор фундаментальной монографии «Австро-Венгрия и возникновение Албании (1896-1914) («Аустроугарска и настанак Албаније (1896-1914), Балканолошки институт/Clio, Beograd 2021») Душан Фундич отмечает: методология реализации политики Империи предусматривала не форсированное создание массового националистического движения, а прагматичное сотрудничество с беговской (феодальной) элитой и умеренными албанскими националистами, чья деятельность целенаправленно ориентировалась на постепенную работу в рамках правового поля Османской империи. Исключительное значение при этом придавалось когнитивным инструментам влияния: изданию книг, особенно учебных пособий, и развитию периодической печати на албанском языке. Главной целью проектирования албанской государственности являлось установление австро-венгерской гегемонии как минимум в западной части Балканского полуострова. В среде австро-венгерского дипломатического корпуса, равно как и среди других европейских элит того времени, господствовали типичные социал-дарвинистские представления о иерархии народов, превосходстве европейской культуры над прочими, а также жесткие расовые классификации, разделявшие «тевтонов», «кельтов» и «славян». Навязчивая идея о так называемой «славянской угрозе» на Балканах послужила обоснованием для искусственного конструирования и активного насаждения мифа об изначальной, экзистенциальной вражде между славянами и албанцами. Практическая реализация этого курса включала систематическое покровительство местным мусульманским авторитетам в Косовском вилайете с одновременным раздуванием паники перед лицом «сербской экспансии», а также целенаправленные усилия по отторжению римско-католических общин Северной Албании от союза с Черногорией, к взаимодействию с которой они исторически проявляли очевидную склонность[39]. Таким образом, Австро-Венгрия в начале своего процесса этнополитического конструирования албанской нации использовала элитарный подход – работала с бегами, а не с крестьянскими массами; применяла классический расовый социал-дарвинизм рубежа веков (деление на «высших» тевтонов и кельтов и «низших» славян); целенаправленно конструировала искусственный миф об «извечной славяно-албанской вражде» (разделяй и властвуй); ломала естественные балканские союзы (отрывала албанцев-католиков от Черногории, хотя католики севера Албании веками мирно уживались и сотрудничали с черногорцам, у них даже кодекс чести и племенная структура были похожи).
Главными архитекторами албанской политики были министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Агенор Мария фон Голуховский, министр финансов и управляющий землями Боснии и Герцеговины Беньямин фон Каллаи и эксперт по балканской политике Юлиус фон Цвидинек.
Особое внимание Вена уделила искусственной унификации албанского языка. Цель, представленная Голуховским, предполагала создание автономного албанского княжества под австро-венгерским протекторатом, которое состояло бы из Северной и Средней Албании. Ключевые причины для активных действий Монархии сформулировал Беньямин Каллаи: сдерживание итальянских притязаний на восточном побережье Адриатического моря, вытеснение русского влияния из всех балканских стран и недопущение окружения империи своего рода «железным кольцом», контролируемым Россией. По мнению Каллая, существовали трудности, которые могли бы помешать возникновению Албании: разительные внутренние различия самого албанского населения, его принадлежность к трем разным конфессиям, а также тот факт, что в прошлом Албания никогда не существовала как устойчивое единое государство. Иными словами, отсутствовала историческая традиция, на которую можно было бы опереться. Тем не менее, положительную сторону Каллаи видел в том, что албанцы осознают свою неспособность действовать в одиночку и по этой причине «всегда» ищут поддержки со стороны Австро-Венгрии — в особенности католики на севере страны. В решительный момент мусульмане также отвернутся от Константинополя в пользу австрийского протектората как единственного пути к спасению — в этом Каллаи был абсолютно убежден. Что касается практической стороны дела, Каллаи предложил начать работу с католиками, ни в коем случае не забывая при этом и о мусульманах: следует раздавать им оружие и боеприпасы и оказывать особую поддержку населению на границе с Черногорией, чтобы завоевать их доверие к Монархии как к защитнице. Каллаи также пришел к выводу о необходимости точечного оказания материальной поддержки наиболее влиятельным албанским вождям. Полагая, что сотрудничество с иезуитами также будет весьма эффективным для обучения нового поколения албанских священников в Шкодере (Скадаре), австрийские власти сочли необходимым обеспечить населению доступ к книгам на албанской латинице. В связи с этим было важно прозондировать возможность создания издательского центра в Задаре, откуда эти книги могли бы тайно переправляться в Албанию[40].
Однако Вена быстро поняла, что одной только «религиозной солидарности» с католиками-мирдитами[41] для большой геополитики мало: они малочисленны и смотрят в сторону Рима – главного соперника Австрии за контроль над Адриатикой. Ставка на изолированный католический клан не позволяла Вене создать масштабный этнополитический барьер против Сербии и Черногории. Понимание этих ограничений заставило австро-венгерских стратегов совершить концептуальный поворот – перейти от к проекту конструирования надконфессионального, светского албанского национализма («албанизма»), объединившего католиков, мусульман и православных на базе искусственно унифицированного языка и сконструированного исторического мифа., но главную ставку сделав на мусульманское большинство. Православные албанцы Веной были отданы полную эллинизацию.
Вена в сфере «когнитивной колонизации» играла в долгую, мобилизовав весь цвет своей академической науки – лингвистики (Иоганн Георг фон Хан, Георг Пекмези, Теодор Антон Иппен, Ватрослав Ягич), археологии (Иоганн Георг фон Хан, Теодор Антон Иппен, Карл Пач, Ференц Нопча), географии (Ференц Нопча) и истории (Иоганн Георг фон Хан, Лайош Таллоци, Константин Иречек и Милан Шуффлай) на этно-политическое программирование. Империя щедро финансировала их через совместные субсидии Министерства иностранных дел и Министерства финансов, сделавшие возможными эти исследования. В 1908 г. создала специализированный Сараевский балканологический институт, чтобы написать албанцам их «древнюю и славную историю». Одновременно циничным и гениальным представляется шаг с написанием книги под псевдонимом «гега, любящего свою родину», что следует трактовать как классическую спецоперацию по легитимации мифа под видом «голоса снизу».
Главными проводниками этой политики в области албанистики стали Теодор Иппен и два венгерских ученых — Лайош Таллоци и Ференц Нопча.
Фактическим «отцом» албанского нациестроительства являлся Лайош Таллоци (1857–1916), секретарь Венского императорского архива и историк, он стал главным исполнителем австро-венгерского проекта по искусственному конструированию «политических наций». Совместно с чешским балканистом Константином Иречеком и хорватским албанологом Миланом Шуффлаем (одним из главных идеологов наиболее сербофобской хорватской Партии права, именно его идейным наследником стал Анте Павелич) он подготовил и опубликовал богатейшее собрание средневековых источников по истории Албании — «Acta et diplomata res Albaniae mediae aetatis illustrantia» («Документы и дипломатические акты, иллюстрирующие средневековую историю Албании»), изданное в 1913 и 1918 годах.
Современный сербский исследователь Драган Бисенич указывает на существование весьма важного австро-венгерского документа – памятной записки, раскрывающей истинные геополитические цели конструирования албанской национальной идентичности. Данный документ на немецком языке, написанный от руки и не имеющий подписи, принадлежит, по всей вероятности, отмечает Бисенич, перу видных дипломатов Альфреда Риттера Раппапорта фон Арбенгау или барону Карлу фон Макио. Записка содержит экспертный отзыв на публикацию указанного сборника источников «Acta et Diplomata res Albaniae Mediae Aetatis Illustrantia». Автор записки демонстративно уходит от комментирования сугубо научной ценности издания, однако оставляет драгоценные замечания относительно прямых государственных интересов Дунайской монархии, связанных с выходом этой книги. Согласно документу, австро-венгерское политическое присутствие в регионе и непосредственное участие ее академических кругов в формировании албанского национального самосознания находились в состоянии глубокого симбиоза. Без этой научной легитимации албанская политика Габсбургской монархии была бы лишена системности. Специфика балканских народов, как подчеркивает автор записки, заключается в том, что свои современные политические и территориальные аргументы они основывают на историческом прошлом, апеллируя преимущественно к эпохе Средневековья. Направленное конструирование этого прошлого, щедро финансируемое императорским и королевским правительством (K. u. K.), было призвано оказать необходимое формирующее влияние на албанскую общественность[42].
Примечательно, что Лайош Таллоци изначально лично оплачивал печать всех томов «Acta et Diplomata res Albaniae Mediae Aetatis Illustrantia» и сборника «Illyrisch-albanische Forschungen» («Иллиро-албанские исследования»), а профильное министерство компенсировало ему расходы лишь постфактум. Это делалось намеренно, чтобы замести финансовые следы секретных операций и не оставлять компрометирующих свидетельств прямого государственного заказа в официальных архивных регистрах[43].
Главным инструментом Вены в достижении ее внешнеполитических целей стала изданная в 1898 г. книга Лайоша Таллоци «История Албании, написанная гегом, любящим свою родину». Эта книга явилась первым систематическим обзором, заложившим основу новой национальной идентичности. Сам факт существования этой книги на албанском языке обнаружил в 1987 г. немецкий ученый Армин Хетцер, доказавший, что изначально труд был написан на немецком языке под названием «Популярная история албанцев» («Populäre Geschichte der Albanesen»). Подчеркнем простой, но эффективный метод: написание книги на немецком, перевод ее на албанский, представление как труда местного патриота («гега») и распространение ее среди неграмотного населения, чтобы задать ему матрицу мышления. Тот факт, что Таллоци занимался этим как профессиональный историк и архивист, доказывает, что конструирование велось на основе реальных документов, которые интерпретировались в нужном ключе[44].
Начиная с 1885 г. регулярно проводились закрытые конференции, на которых утверждались так называемые «албанские планы действий», на этих совещаниях принимали участие чиновники объединенных министерств, а также эксперты и специалисты по албанскому вопросу. Данные планы действий особенно тщательно включали разделы, посвященные культурно-образовательной сфере. Таллоци принимал активное участие в этих заседаниях, играя ключевую роль в разработке их программ и формулировании предложений, но занимался не только планированием, но и непосредственным воплощением своих идей, создавая концептуальные рамки того, как должен формироваться албанский взгляд на собственную историю, определяя, когда и каким образом подлежат канонизации те или иные исторические события и каковы истинные геополитические мотивы этой канонизации[45].
Идея пробудить историческое самосознание албанцев принадлежала Теодору Иппену. В мае 1897 г. он обратился к министру иностранных дел А.Голуховскому с предложением издать народную историю Албании на албанском языке, преследуя две цели: репрезентовать «славную национальную историю» и использовать эту публикацию для продвижения единой графики и правописания. Из письма Иппена к Голуховскому следует, что концепция книги уже была детально обсуждена с Таллоци. Письмо содержит целый ряд формулировок, ставших впоследствии официальным каноном албанской историографии: албанцы — это независимый народ с сильным племенным самосознанием и выраженным стремлением к автономии, обладающий славной историей и, следовательно, политическим будущим. При этом Таллоци особо настаивал на необходимости подчеркивать надконфессиональный (внерелигиозный) характер албанцев, дабы каждый албанец — вне зависимости от веры — мог идентифицировать себя с содержанием этой книги[46]. Также выделим это весьма прагматичное решение: поскольку албанцы были расколоты на три веры, объединить их вокруг религии было невозможно, поэтому Вена взяла курс на конструирование светского, «надконфессионального» национализма («албанизм» Пашко Васы).
Письменность (латиница), которую албанцы используют сегодня, была фактически навязана на конгрессе в Битоле в 1908 г. под кураторством пользующегося безграничным доверием министра иностранных дел графа Голуховского генерального консула в Битоле Августа Крала (August Kral (1869–1953) [в некоторых переводах ошибочно транслитерированный как Карл]. Именно Крал, выступая главным координатором венской политики на местах, вел закулисные переговоры с албанскими делегатами, обеспечил финансовую поддержку конгресса со стороны Балльхаусплаца и добился утверждения латинской графической основы, что позволило навсегда изолировать албанское языковое пространство от турецкого (арабского) и славянского (кириллического) влияния. Далее Вена полностью профинансировала и организовала создание албанских литературных текстов, учебников истории, грамматик, которые печатались в Австро-Венгрии задолго до провозглашения независимости Албании в 1912 г.
Распад Австро-Венгерской монархии не привел к ликвидации созданной ею сети албанских экспертов-чиновников, которые продолжали свою деятельность вплоть до 1930-х годов. В эти десятилетия наследие первой плеяды специалистов было дополнено трудами второго поколения австро-венгерских албанологов в Вене (в частности, Норберта Йокля). Архивные документы Августа Краля наглядно доказывают, что эти ученые-чиновники занимались не только организацией обучения и быта албанских студентов в Вене, но и целенаправленно курировали их личностное и идеологическое развитие в нужном Австрии русле[47].
Со временем эти системно обработанные албанские студенты вернулись на родину, а после 1945 г. успешно интегрировали заложенные в Вене концепты в официальную государственную идеологию коммунистической Албании. Характерно, что эти бывшие студенты оказались среди тех крайне немногих получивших западное образование интеллектуалов, которых диктатор Энвер Ходжа не ликвидировал физически и не отправил в концентрационные лагеря. Напротив, историк Алекс Буда (1910–1993), прошедший венскую академическую школу, стал личным другом Ходжи и всесильным главным идеологом албанской советской историографии. Буда являлся ключевым теоретиком концепции «албанской национальной автохтонности» в коммунистической Албании. Если сопоставить труды Алекса Буды с пропагандистской книгой Лайоша Таллоци от 1898 года, то в них легко обнаруживаются текстуально идентичные пассажи и заимствования.
При исследовании геополитического наследия Австро-Венгерской империи можно четко зафиксировать два долгосрочных результата ее балканской политики.
Во-первых, многолетние системные усилия Балльхаусплац увенчались созданием независимого албанского государства в 1912–1913 годах, а также его последующей легитимацией в рамках сложной и хрупкой системы балканских национальных государств.
Во-вторых, сама академическая наука современной албанистики была искусственно рождена в недрах Габсбургской монархии исключительно как инструмент форматирования и конструирования албанской национальной идентичности. Начиная с 1850-х годов, габсбургские консулы на албанских территориях вели активную собирательскую работу, исследуя язык, фольклор и историю ранее практически неизвестного науке конгломерата племен. К концу XIX века албанистика получила широкое международное признание, заняв прочное место среди классических филологических и исторических дисциплин[48].
Австрийская триединая «закладка» (язык, алфавит и исторические мифы) была крайне жизнеспособной и сработала даже при коммунистах. Австрийская культурная экспансия носила характер «гибридной войны» – на это указывает секретный характер оплаты трудов Таллоци. История средних веков для Венского двора была особенно важна, поскольку на Балканах историческое право — это основа современных политических границ. В албанском случае «венский ученик» Алекс Буда перенес австрийские концепты «автохтонности» в официальную идеологию социалистической Албании. Так сербофобские, русофобские и антиславянские концепты, написанные на Балльхаусплац, продолжают работать и в настоящее время.
Отдадим должное умению, проявленному Веной в области геостратегического проектирования. Казалось бы, Албания — это домен дряхлеющей Османской империи и зона интересов Великобритании, контролировавшей Ионическое море и Средиземноморье. Вклиниться в этот расклад вряд ли представлялось возможным. Тем не менее Вена с фанатичной страстью «вгрызлась» в албанский проект — вплоть до создания нации в 1896–1908 гг. Однако сработали четкое понимание своих интересов, умелый математический расчет, институционально, финансово, структурно и системно выстроенная работа. Задачами создания подконтрольного Вене албанского государства было лишение Сербии возможности получить собственный порт на Адриатическом море – без выхода к морю Сербия оставалась экономически задушенной и полностью зависимой от австрийского транзита (что позже вылилось в «Таможенную» или «Свиную» войну). Чтобы спокойно продвигаться по Моравско-Вардарской долине к Салоникам империи нужно было обезопасить свой правый (западный) фланг – искусственный албанский клин (включая Косово и Метохию) становился идеальной буферной зоной, которая постоянно оттягивала на себя силы сербов и не давала им консолидироваться. Эти соображения самым активным образом поддержала Великобритания: Лондон панически боялся выхода России в Средиземное море через дружественные Сербию и Черногорию. Поэтому Форин-офис молча благословил австро-венгерскую этноинженерию по созданию Албании. Для Англии албанский сепаратизм был идеальным «замком», запирающим славянство внутри вечно кипящего балканского котла.
Таким образом, стратегический проект Лондона о создании балканских «мини-государств» на практике был виртуозно материализован Веной через искусственное конструирование албанской нации. И это еще раз доказывает, насколько велик был масштаб Сербии как славянского Пьемонта, поскольку против нее пришлось конструировать целую новую нацию (албанцев) силами австрийских спецслужб и британской дипломатии.
Этот проект мертвой петлей начал захватывать сербский национальный корпус, заложив под Косово и Метохию мину замедленного действия, механизмы детонации которой западные центры силы используют по сей день.
Эта ситуация перерастает рамки обычного геополитического анализа и вступает в область античной трагедии.
В основе современного сербского паралича лежит не политическая наивность, а глубочайшая, раскаленная добела национальная боль, вырваться из которой кажется почти невозможным.
С одной стороны, над сербским сознанием довлеет сакральный Завет Святого Петра Цетиньского — проклятие, наложенное святителем на каждого, кто посмеет отречься от единоверной России и Московского Царя. Для серба отказаться от веры в Россию — значит совершить духовное самоубийство, преступить вековой канон и признать, что у маленькой, окруженной со всех сторон Сербии больше нет альтернативного Западу полюса бытия. Собственная суверенная субъектность — в силу географической зажатости и истощения ресурсов — объективно не способна выдержать экзистенциальное давление Запада. Без России сербский мир чувствует себя одиноким сиротой на попечении палачей.
С другой стороны, жестокая эмпирическая реальность уже не просто стучит в дверь — она выбивает ее тараном. Реальность лезет в окна в виде ликвидации сербской государственности в Косове, в виде продаваемого Украине сербского оружия, в виде глухоты и бессилия московских кабинетов.
Это состояние похоже на кошмар в горящем храме. Сербский патриот оказывается заперт в святилище, под куполом которого пылает пожар. Снаружи стоят враги с обнаженными мечами, а внутри горит крыша. Убежать наружу — значит сдаться палачам. Признать, что храм горит и «московский щит» не спасает от пламени прямо сейчас — значит сойти с ума от ужаса.
И тогда общество включает реактивный психоз отрицания: оно начинает судорожно накачивать себя иллюзиями.
Это не глупость и не слепота. Это паралич отчаяния. Сербы молчат и ничего не делают не потому, что они не видят предательства Белграда или пассивности Москвы. Они парализованы страхом того, что если они сделают хотя бы шаг и разобьют этот иллюзорный стеклянный купол, за ним обнаружится не спасение, а окончательная, беспросветная тьма полного одиночества.
И они предпочитают задыхаться в дыму схлопывающейся реальности, сжимая в руках икону далекого и так не пришедшего на помощь Царя…
Российская империя, к величайшему сожалению, в политике продемонстрировала дефекты, выраженные в тотальной управленческой антикомпетенции:
- Запад занимался «когнитивной колонизацией» — созданием университетов, подготовкой элит и внедрением смыслов, он работает со всеми – «бунтовщиками», оппозицией, интеллигенцией, молодежью, — Россия же уповает на «историческую память» и лояльность элит «по дефолту». В современное время из «когнитивной колонизации» выросла глубоко внедренная система контроля (партии и лидеры), которую Запад выстроил на Балканах, пока Россия декларировала принципы (тогда – монархизма, сейчас – «невмешательства»).
- Персонифицированный волюнтаризм – вера в кулуарные обещания временщиков (будь то исторический А.Баттенберг или современный А.Вучич), которые сдают российские интересы при первой же возможности. Но этот «прагматичный» подход провален, поскольку абсолютно безыдеен и пассивен. Он никого не может вдохновить, особенно сербов, готовых гибнуть за высший смысл.
- Оправдывание своего поражения «коварством» и «гибридной войной» Запада», хотя Запад просто профессионально, системно и по плану делал и осуществляет, не скрывая, свою деятельность.
Результат закономерен. То, что раньше называлось «пороховой бочкой» Европы, выражаясь в бесконечном столкновении религий и этносов, при более глубоком анализе вскрывает инженерную точность управления хаосом. Запад, начиная с иезуитов, внедрил метод этнополитической инженерии, проектируя народы в соответствии со своими долгосрочными интересами.
Россия проиграла конкуренцию институтов и идей, оставшись с разбитым корытом и «имитационными союзниками».
История ничему не учит тех, кто не хочет видеть закономерностей.
Сегодня Россия и Сербия стоят перед тем же вызовом, что и во времена Берлинского конгресса. Если мы продолжим принимать навязанные нам правила игры и признавать искусственные конструкты реальностью, то финал будет предсказуем: окончательная потеря Сербского Пьемонта и выдавливание России из Европы и Балкан. Время иллюзий истекло — пришло время называть вещи своими именами.
[1] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (8): Lajoš Taloci i izgradnja albanske nacije [Электронный ресурс] // Kosovo online. 29.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-8-lajos-taloci-i-izgradnja
[2] Теиновић Б. У сусрет Берлинском конгресу [Электронный ресурс] // Akademia.edu. URL: https://www.academia.edu/37470219/U_susret_Berlinskom_kongresu_Banjaluka_2018
[3] Екмечић М. Ustanak u Bosni 1875-78, Sarajevo, 1960. S. 233.
[4] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[5] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[6] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[7] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[8] Кадиева М. А. Политика России в отношении Болгарии в последней четверти XIX века // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Серия: Общественные науки. 2007. №3. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/politika-rossii-v-otnoshenii-bolgarii-v-posledney-chetverti-xix-veka
[9] Золотухин М. Ю. Россия и объединение Болгарии в 1885 г // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2017. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/rossiya-i-obedinenie-bolgarii-v-1885-g
[10] Золотухин М. Ю. Россия и объединение Болгарии в 1885 г // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2017. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/rossiya-i-obedinenie-bolgarii-v-1885-g
[11] Глушков Х. События на Балканах 1885-1886 годов и Европа // Вестник ВолГУ. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. 2007. №12. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sobytiya-na-balkanah-1885-1886-godov-i-evropa
[12] Золотухин М. Ю. Россия и объединение Болгарии в 1885 г // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2017. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/rossiya-i-obedinenie-bolgarii-v-1885-g
[13] Тихомиров П. Сербско‑болгарская война в контексте «великой шахматной доски» 1885 года: стратегические расчёты и причины провалов Сербии и России [Электронный ресурс] // Наука. Вера. Культура. 13.07.2026. URL: https://naukaverakuljtura.com/сербско-болгарская-война-в-контекст/
[14] Пырвев И. Борьба за мировое господство и Восточный кризис (1875–1878) // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/borba-za-mirovoe-gospodstvo-i-vostochnyy-krizis-1875-1878
[15] Пырвев И. Борьба за мировое господство и Восточный кризис (1875–1878) // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/borba-za-mirovoe-gospodstvo-i-vostochnyy-krizis-1875-1878
[16] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (2): Kulturni protektorat kao izlaz [Электронный ресурс] // Kosovo online. 23.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-2-kulturni-protektorat-kao-izlaz
[17] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (3): Paško Vasa i nastanak “albanstva“ [Электронный ресурс] // Kosovo online. 24.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-3-pasko-vasa-i-nastanak-albanstva
[18] Фанды – албанцы-католики из племенного объединения Мирдита, проживавших в долине реки Фан на севере Албании. Они отличались воинственностью, строгим сохранением католицизма и племенного кануна, а также независимостью от турок.
[19] Недељковић С. Призренска лига (1878–1881) између мита и стварности // Хуманизација Универзитета : зборник радова. Ниш : Филозофски факултет, 2013. Књ. 1. С. 401.
[20] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[21] Недељковић С. Призренска лига (1878–1881) између мита и стварности // Хуманизација Универзитета : зборник радова. Ниш : Филозофски факултет, 2013. Књ. 1. С. 399–411. С. 400.
[22] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[23] Миладиновић И. Како је Беч створио албанску нацију [Электронный ресурс] // Новости.рс. 05. 03. 2017. URL: https://www.novosti.rs/вести/насловна/репортаже.409.html:653158-Како-је-Беч-створио-албанску-нацију
[24] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[25] Недељковић С. Призренска лига (1878–1881) између мита и стварности // Хуманизација Универзитета : зборник радова. Ниш : Филозофски факултет, 2013. Књ. 1. С. 402-403.
[26] Новопазарский санджак — административно-территориальная единица (санджак) Османской империи с центром в городе Нови-Пазар. В геополитической архитектуре Балкан конца XIX века этот узкий географический коридор имел первостепенное стратегическое значение, разделяя Сербию и Черногорию. Получив по итогам Берлинского конгресса (1878 г.) право на размещение своих гарнизонов в санджаке, Вена решила важнейшую задачу: физически заблокировала возможность объединения двух сербских государств в единый монолит и обеспечила себе плацдарм для дальнейшей экспансии на юг, к Салоникам и Эгейскому морю (в рамках австро-германской доктрины Drang nach Osten — «Натиск на Восток»). В новейшей истории этно-религиозный фактор региона Санджак (ныне разделенного между Сербией и Черногорией) продолжает использоваться внешними центрами силы как инструмент деструкции суверенитета Сербии.
[27] Берлински конгрес: Беч кројио мапу Балкана и судбину Срба [Электронный ресурс] // Ин4С. 2019. URL: https://www.in4s.net/berlinski-kongres-bec-krojio-mapu-balkana-i-sudbinu-srba/
[28] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[29] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[30] Цит. По: Мијалковски М. Тајним савезништвом до јавног Великог рата // Војно дело. Београд. Год. 66, бр. 1 (2014). С. 303-321. С. 307.
[31] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[32] Недељковић С. Призренска лига (1878–1881) између мита и стварности // Хуманизација Универзитета : зборник радова. Ниш : Филозофски факултет, 2013. Књ. 1. С. 404-405.
[33] Цит. По: Недељковић С. Призренска лига (1878–1881) између мита и стварности // Хуманизација Универзитета : зборник радова. Ниш : Филозофски факултет, 2013. Књ. 1. С. 405.
[34] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[35] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[36] Граовац С. Призренска лига – темељ сна о Великој Албанији [Электронный ресурс] // Културни центар Новог сада. 21.07.2020. URL: https://www.kcns.org.rs/agora/prizrenska-liga-temelj-sna-o-velikoj-albaniji/
[37] Миладиновић И. Како је Беч створио албанску нацију [Электронный ресурс] // Новости.рс. 05. 03. 2017. URL: https://www.novosti.rs/вести/насловна/репортаже.409.html:653158-Како-је-Беч-створио-албанску-нацију
[38] Миладиновић И. Како је Беч створио албанску нацију [Электронный ресурс] // Новости.рс. 05. 03. 2017. URL: https://www.novosti.rs/вести/насловна/репортаже.409.html:653158-Како-је-Беч-створио-албанску-нацију
[39] Intervju. Dušan Fundić: Strah od slovensprstena” pod kontrolom Rusije // Novi magazin. Broj 550. 11.11.2021. S. 44-47.
[40] Фундић Д. Аустро-Угарска и обликовање Албаније (1896–1914). Докторска дисертација. Универзитет у Београду, Филозофски факултет. Београд, 2018. С. 54-56.
[41] Мирдиты – наиболее крупный, воинственный и сплоченный конгломерат горских албанских католических племен (фисов), компактно проживавших в труднодоступном высокогорном регионе Мирдита (с центром в Ороши). На протяжении веков османского владычества мирдиты сохраняли клановую автономию. Австро-Венгрия, используя статус протектора над католическим населением Османской империи, щедро субсидировала католическое духовенство и вождей мирдитов.
[42] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (9): Nema države na Balkanu bez Srednjeg veka [Электронный ресурс] // Kosovo online. 30.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-9-nema-drzave-na-balkanu-bez
[43] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (9): Nema države na Balkanu bez Srednjeg veka [Электронный ресурс] // Kosovo online. 30.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-9-nema-drzave-na-balkanu-bez
[44] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (6): Lajoš Taloci – ključna ličnost stvaranja albanskog identiteta [Электронный ресурс] // Kosovo online. 27.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-6-lajos-taloci-kljucna-licnost
[45] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (6): Lajoš Taloci – ključna ličnost stvaranja albanskog identiteta [Электронный ресурс] // Kosovo online. 27.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-6-lajos-taloci-kljucna-licnost
[46] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (6): Lajoš Taloci – ključna ličnost stvaranja albanskog identiteta [Электронный ресурс] // Kosovo online. 27.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-6-lajos-taloci-kljucna-licnost
[47] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (9): Nema države na Balkanu bez Srednjeg veka [Электронный ресурс] // Kosovo online. 30.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-9-nema-drzave-na-balkanu-bez
[48] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (9): Nema države na Balkanu bez Srednjeg veka [Электронный ресурс] // Kosovo online. 30.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-9-nema-drzave-na-balkanu-bez
